 |
верили, что чудовищные образы гоголевской России исчезнут, когда
революционная гроза очистит нас от всякой скверны. В Хлестакове и
Сквозник-Дмухановском, в Чичикове и Ноздреве видели исключительно образы
старой России, воспитанной самовластьем и крепостным правом. В этом было
заблуждение революционного сознания, неспособного проникнуть в глубь жизни.
В революции раскрылась все та же старая, вечно-гоголевская Россия,
нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд. В нестерпимой революционной
пошлости есть вечно-гоголевское. Тщетны оказались надежды, что революция
раскроет в РОССИИ человеческий образ, что личность человеческая подымется во
весь свой рост после того, как падет самовластье. Слишком многое привыкли у
нас относить на счет самодержавия, все зло и тьму нашей жизни хотели им
объяснить. Но этим только сбрасывали с себя русские люди бремя
ответственности и приучили себя к безответственности. Нет уже самодержавия,
а русская тьма и русское зло остались. Тьма и зло заложены глубже, не в
социальных оболочках народа, а в духовном его ядре. Нет уже старого
самодержавия, а самовластье по-прежнему царит на Руси, по-прежнему нет
уважения к человеку, к человеческому достоинству, к человеческим правам. Нет
уже старого самодержавия, нет старого чиновничества, старой полиции, а
взятка по-прежнему является устоем русской жизни, ее основной конституцией.
Взятка расцвела еще больше, чем когда-либо. Происходит грандиозная нажива на
революции. Сцены из Гоголя разыгрываются на каждом шагу в революционной
России. Нет уже самодержавия, но по-прежнему Хлестаков разыгрывает из себя
важного чиновника, по-прежнему все трепещут перед ним. Нет уже самодержавия,
а Россия по-прежнему полна мертвыми душами, по-прежнему происходит торг ими.
Хлестаковская смелость на каждом шагу дает себя чувствовать в русской
революции. Но ныне Хлестаков вознесся на самую вершину власти и имеет больше
оснований, чем старый, говорить: "министр иностранных дел, французский
посланник, английский, немецкий посланник и я", или: "а любопытно взглянуть
ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и
жужжат там, как шмели". Революционные Хлестаковы с большим правдоподобием
могут говорить: "Кому занять место? Многие из генералов находились охотники
и брались, но подойдут, бывало,-- нет, мудрено... Нечего делать -- ко мне. И
в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры..., можете представить
себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!" И революционный Иван
Александрович берется управлять департаментом. И когда он проходит, "просто
землетрясенье, все дрожит и трясется, как лист". Революционный Иван
Александрович горячится и кричит: "я шутить не люблю, я им всем задам
острастку... Я такой! Я не посмотрю ни на кого...Я везде, везде". Эти
хлестаковские речи мы слышим каждый день и на каждом шагу. Все дрожат и
трясутся. Но зная историю старого и вечного Хлестакова, в глубине души ждут,
что войдет жандарм и скажет: "Приехавший по именному повелению из Петербурга
чиновник требует вас сейчас же к себе". Страх контрреволюции, отравивший
русскую революцию, и придает революционным дерзаниям хлестаковский характер.
Это постоянное ожидание жандарма изобличает призрачность и лживость
революционных достижений. Не будем обманываться внешностью. Революционный
Хлестаков является в новом костюме и иначе себя именует. Но сущность
остается той же. Тридцать пять тысяч курьеров могут быть представителями
"совета рабочих и солдатских депутатов". Но это не меняет дела. В основе
лежит старая русская ложь и обман, давно увиденные Гоголем. Оторванность от
глубины делает слишком легкими все движения. В силах, ныне господствующих и
властвующих, так же мало онтологического, подлинно сущего, как и в
гоголевском Хлестакове. Ноздрев говорил: "Вот граница! Все, что ни видишь по
эту сторону,-- все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон
синеет, и все, что за лесом,-- все мое". В большей части присвоений
революции есть что-то ноздревское. Личина подменяет личность. Повсюду маски
и двойники, гримасы и клочья человека. Изолгание бытия правит революцией.
Все призрачно. Призрачны все партии, призрачны все власти, призрачны все
герои революции. Нигде нельзя нащупать твердого бытия, нигде нельзя увидеть
ясного человеческого лика. Эта призрачность, эта неонтологичность родилась
от лживости. Гоголь раскрыл ее в русской стихии.
По-прежнему Чичиков ездит по русской земле и торгует мертвыми душами.
Но ездит он не медленно в кибитке, а мчится в курьерских поездах и повсюду
рассылает телеграммы. Та же стихия действует в новом темпе. Революционные
Чичиковы скупают и перепродают несуществующие богатства, они оперируют с
фикциями, а не реальностями, они превращают в фикцию всю
хозяйственно-экономическую жизнь России. Многие декреты революционной власти
совершенно гоголевские по своей природе и в огромной массе обывателей они
встречают гоголевское к себе отношение. В стихии революции обнаруживается
колоссальное мошенничество, бесчестность как болезнь русской души. Вся
революция наша представляет собой бессовестный торг -- торг народной душой и
народным достоянием. Вся наша революционная аграрная реформа, эсеровская и
большевистская, есть чичиковское предприятие. Она оперирует с мертвыми
душами, она возводит богатство народное на призрачном, нереальном базисе. В
ней есть чичиковская смелость. В нашем летнем герое аграрной революции было
поистине что-то гоголевское. Немало было также маниловщины в первом периоде
революции и в революционном временном правительстве. Но "Мертвые души" имеют
и глубокий символический смысл. Все хари и рожи гоголевской эпопеи появились
на почве омертвения русских душ. Омертвение душ делает возможными
чичиковские похождения и встречи. Это длительное и давнее омертвение душ
чувствуется и в русской революции. Потому и возможен в ней этот бесстыдный
торг, этот наглый обман. Не революция сама по себе это создала. Революция --
великая проявительница и она проявила лишь то, что таилось в глубине России.
Формы старого строя сдерживали проявления многих русских свойств, вводили их
в принудительные границы. Падение этих обветшалых форм привело к тому, что
русский человек окончательно разнуздался и появился нагишом. Злые духи,
которых видел Гоголь в их статике, вырвались на свободу и учиняют оргию. Их
гримасы приводят в содрогание тело несчастной России. Для Хлестаковых и
Чичиковых ныне еще больший простор, чем во времена самодержавия. И
освобождение от них предполагает духовное перерождение народа, внутренний в
нем переворот. Революция не является таким переворотом. Истинная духовная
революция в России была бы освобождением от той лживости, которую видел в
русских людях Гоголь, и победой над той призрачностью и подменой, которые от
лживости рождаются. В лжи есть легкость безответственности, она не связана
ни с чем бытийственным, и на лжи можно построить самые смелые революции.
Гоголю открывалось бесчестье как исконное русское свойство. Это бесчестье
связано с неразвитостью и нераскрытостью личности в России, с подавленностью
образа человека. С этим же связана и нечеловеческая пошлость, которой Гоголь
нас подавляет и которой он сам был подавлен. Гоголь глубже славянофилов
видел Россию. У него было сильное чувство зла, которого лишены были
славянофилы. В вечно-гоголевской России переплетается и смешивается
трагическое и комическое. Комическое является результатом смешения и
подмены. Это смешение и переплетение трагического и комического есть и в
русской революции. Она вся основана на смешении и подмене, и потому в ней
многое имеет природу комедии. Русская революция есть трагикомедия. Это --
финал гоголевской эпопеи. И, быть может, самое мрачное и безнадежное в
русской революции -- это гоголевское в ней. В том, что в ней есть от
Достоевского, больше просветов. России необходимо освободиться от власти
гоголевских призраков.
II. Достоевский в русской революции
Если Гоголь в русской революции не сразу виден и сама постановка этой
темы может вызвать сомнения, то в Достоевском нельзя не видеть пророка
русской революции. Русская революция пропитана теми началами, которые
прозревал Достоевский и которым дал гениально острое определение.
Достоевскому дано было до глубины раскрыть диалектику русской революционной
мысли и сделать из нее последние выводы. Он не остался на поверхности
социально-политических идей и построений, он проник в глубину и обнажил
метафизику русской революционности. Достоевский обнаружил, что русская
революционность есть феномен метафизический и религиозный, а не политический
и социальный. Так удалось ему религиозно постигнуть природу русского
социализма. Русский социализм занят вопросом о том, есть ли Бог или нет
Бога. И Достоевский предвидел, как горьки будут плоды русского социализма.
Он обнажил стихию русского нигилизма и русского атеизма, совершенно
своеобразного, не похожего на западный. У Достоевского был гениальный дар
раскрытия глубины и обнаружения последних пределов. Он никогда не остается в
середине, не останавливается на состояниях переходных, всегда влечет к
последнему и окончательному. Его творческий художественный акт
апокалиптичен, и в этом он -- поистине русский национальный гений. Метод
Достоевского иной, чем у Гоголя. Гоголь более совершенный художник.
Достоевский прежде всего великий психолог и метафизик. Он вскрывает зло и
злых духов изнутри душевной жизни человека и изнутри его диалектики мысли.
Все творчество Достоевского есть - антропологическое откровение,--
откровение человеческой глубины, не только душевной, но и духовной глубины.
Ему раскрываются те мысли человеческие и те страсти человеческие, которые
представляют уже не психологию, h онтологию человеческой природы. У
Достоевского в отличие от Гоголя всегда остается образ человека и
раскрывается судьба человека изнутри. Зло не истребляет окончательно
человеческого образа. Достоевский верит, что путем внутренней катастрофы зло
может перейти в добро. И потому творчество его менее жутко, чем творчество
Гоголя, которое не оставляет почти никакой надежды.
На Достоевском, величайшем русском гении, можно изучать природу
русского мышления, его положительные и отрицательные полюсы. Француз --
догматик или скептик, догматик на положительном полюсе своей мысли и скептик
на отрицательном полюсе. Немец -- мистик или критицист, мистик на
положительном полюсе и критицист на отрицательном. Русский же -- апокалиптик
или нигилист, апокалиптик на положительном полюсе и нигилист на
отрицательном полюсе. Русский случай -- самый крайний и самый трудный.
Француз и немец могут создавать культуру, ибо культуру можно создавать
догматически и скептически, можно создавать ее мистически и критически. Но
трудно, очень трудно создавать культуру апокалиптически и нигилистически.
Культура может иметь под собой глубину, догматическую и мистическую, но она
предполагает, что за серединой жизненного процесса признается какая-то
ценность, что значение имеет не только абсолютное, но и относительное.
Апокалиптическое и нигилистическое самочувствие свергает всю середину
жизненного процесса, все исторические ступени, не хочет знать никаких
ценностей культуры, оно устремляет к концу, к пределу. Эти противоположности
легко переходят друг в друга. Апокалиптичность легко переходит в нигилизм,
может оказаться нигилистической по отношению к величайшим ценностям земной
исторической жизни, ко всей культуре. Нигилизм же неуловимо может приобрести
апокалиптическую окраску, может казаться требованием конца. И у русского
человека так перемешано и так спутано апокалиптическое и нигилистическое,
что трудно бывает различить эти полярно противоположные начала. Нелегко
бывает решить, почему русский человек отрицает государство, культуру,
родину, нормативную мораль, науку и искусство, почему требует он абсолютного
обнищания: из апокалиптичности своей или нигилистичности своей. Русский
человек может произвести нигилистический погром, как погром
апокалиптический; он может обнажиться, сорвать все покровы и явиться
нагишом, как потому, что он нигилист и все отрицает, так и потому, что он
полон апокалиптических предчувствий и ждет конца мира. У русских сектантов
апокалипсис переплетается и смешивается с нигилизмом. То же происходит и в
русской интеллигенции. Русское искание правды жизни всегда принимает
апокалиптический или нигилистический характер. Это -- глубоко национальная
черта. Это создает почву для смешений и подмен, для лжерелигий. В самом
русском атеизме есть что-то от духа апокалиптического, совсем не похожее на
атеизм западный. И в русском нигилизме есть лжерелигиозные черты, есть
какая-то обратная религия. Это многих соблазняет и вводит в заблуждение.
Достоевский до глубины раскрыл апокалипсис и нигилизм в русской душе.
Поэтому он и угадал, какой характер примет русская революция. Он понял, что
революция совсем не то у нас означает, что на Западе, и потому она будет
страшнее и предельнее западных революций. Русская революция -- феномен
религиозного порядка, она решает вопрос о Боге. И это нужно понимать в более
глубоком смысле, чем понимается антирелигиозный характер революции
французской или религиозный характер революции английской.
Для Достоевского проблема русской революции, русского нигилизма и
социализма, религиозного по существу, это -- вопрос о Боге и о бессмертии.
"Социализм есть не только рабочий вопрос или так называемого четвертого
сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного
воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не
для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю" ("Братья
Карамазовы"). Можно было бы даже сказать, что вопрос о русском социализме и
нигилизме -- вопрос апокалиптический, обращенный к всеразрешающему концу.
Русский революционный социализм никогда не мыслился, как переходное
состояние, как временная и относительная форма устроения общества, он
мыслился всегда, как окончательное состояние, как царство Божие на земле,
как решение вопроса о судьбах человечества. Это -- не экономический и не
политический вопрос, а прежде всего вопрос духа, вопрос религиозный. "Ведь
русские мальчики как до сих пор орудуют? Вот, наприм., здешний вонючий
трактир, вот они и сходятся, засели в угол... О чем они будут рассуждать? О
|
BIGLIB
