 |
Еврейский же вопрос в те времена казался мне не чем иным, как вопро-
сом религии.
В Линце евреев жило совсем мало. Внешность проживающих там евреев в
течение веков совершенно европеизировалась, и они стали похожи на людей;
я считал их даже немцами. Нелепость такого представления мне была совер-
шенно неясна именно потому, что единственным признаком я считал разницу
в религии. Я думал тогда, что евреи подвергаются гонениям именно из-за
религии, это не только отталкивала меня от тех, кто плохо относился к
евреям, но даже внушало мне иногда почти отвращение к таким отзывам.
О том, что существует уже какая-то планомерная организованная борьба
против еврейства, я не имел представления.
В таком умонастроении приехал я в Вену. Увлеченный массой впечатлений
в сфере архитектуры, подавленный тяжестью своей собственной судьбы, я в
первое время вообще не был в состоянии сколько-нибудь внимательно прис-
мотреться к различным слоям народа в этом гигантском городе. В Вене на 2
миллиона населения в это время было уже почти 200 тысяч евреев, но я не
замечал их. В первые недели на меня обрушилось так много новых идей и
новых явлений, что мне трудно было с ними справиться. Только когда я
постепенно успокоился и от первых впечатлений перешел к более детальному
и конкретному ознакомлению с окружающей средой, я огляделся кругом и
наткнулся также на еврейский вопрос.
Я отнюдь не хочу утверждать, что первое знакомство с этим вопросом
было для меня особенно приятным. Я все еще продолжал видеть в еврее
только носителя определенной религии и по мотивам терпимости и гуманнос-
ти продолжал относится отрицательно ко всяким религиозным гонениям. Тон,
в котором венская антисемитская пресса обличала евреев, казался мне не-
достойным культурных традиций великого народа. Надо мною тяготели воспо-
минания об известных событиях средневековой истории, и я вовсе не хотел
быть свидетелем повторения таких эпизодов. Антисемитские газеты тогда
отнюдь не причислялись к лучшей части прессы, - откуда я это тогда взял,
я теперь и сам не знаю, - и поэтому в борьбе этой прессы против евреев я
склонен был тогда усматривать продукт озлобленной ненависти, а вовсе не
результат принципиальных, хотя быть может и неправильных взглядов.
В таком мнении меня укрепляло еще и то, что действительно большая
пресса отвечала антисемитам на их нападки в тоне бесконечно более дос-
тойном, а иногда и не отвечала вовсе - что тогда казалось мне еще более
подходящим.
Я стал усердно читать так называемую мировую прессу ("Нейе фрейе
прессе", "Нейес винер тагблат") и на первых порах изумлялся той громад-
ной массе материала, которую они дают читателю, и той объективности, с
которой они подходят ко всем вопросам. Я относился с большим уважением к
благородному тону этой прессы, и только изредка напыщенность стиля ос-
тавляла во мне некоторое внутреннее недовольство или даже причиняло неп-
риятность. Но, думал я, такой стиль соответствует всему стилю большого
мирового города. А так как я Вену считал именно мировой столицей, то та-
кое придуманное мною же объяснение меня до поры до времени удовлетворя-
ло.
Но что меня частенько отталкивало, так это недостойная форма, в кото-
рой эта пресса лебезила перед венским двором. Малейшие события во дворце
немедленно расписывались во всех деталях либо в тоне восхищенного энту-
зиазма, либо в тоне безмерного огорчения и душевного сочувствия, когда
дело шло о соответствующих "событиях". Но когда дело шло о чем-либо, ка-
сающемся самого "мудрейшего монарха всех времен", тогда эта пресса прос-
то не находила достаточно сладких слов.
Мне все это казалось деланным.
Уже одно это заставило меня подумать, что и на либеральной демократии
есть пятна.
Заискивать перед этим двором да еще в таких недостойных формах в моих
глазах означало унижать достоинство нации.
Это было той первой тенью, которая омрачила мое отношение к "большой"
венской прессе. Как и раньше, я в Вене с большим рвением следил за всеми
событиями культурной и политической жизни Германии. С гордостью и восхи-
щением сравнивал я подъем, наблюдавшийся в Германии, с упадком в
австрийском государстве. Но если внешние политические события вызывали
во мне непрерывную радость, то этого далеко нельзя было сказать о собы-
тиях внутренней жизни. Борьбу, которая в ту эпоху началась против
Вильгельма II, я одобрить не мог. Я видел в Вильгельме не только немец-
кого императора, но прежде всего создателя немецкого флота. Когда гер-
манский рейхстаг стал чинить Вильгельму II препятствия в его публичных
выступлениях, это меня огорчало чрезвычайным образом, особенно потому,
что в моих глазах к этому не было никакого повода. И это заслуживало
осуждения тем более, что ведь сами господа парламентские болтуны в тече-
ние какой-нибудь одной сессии всегда наговорят гораздо больше глупостей,
чем целая династия королей в течение нескольких столетий, включая сюда и
самых глупых из них.
Я был возмущен тем, что в государстве, где всякий дурак не только
пользуется свободой слова, но и может попасть в рейхстаг и стать "зако-
нодателем", носитель императорской короны становится объектом запреще-
ний, и какая-то парламентская говорильня может "ставить ему на вид".
Еще больше я возмущался тем, что та самая венская пресса, которая так
лебезит перед каждым придворным ослом, если дело идет о габсбургской мо-
нархии, пишет совсем по-иному о германском кайзере. Тут она делает оза-
боченное лицо и с плохо скрываемой злобной миной тоже присоединяется к
мнениям и опасениям по поводу речей Вильгельма II. Конечно она далека от
того, чтобы вмешиваться во внутренние дела германской империи - о, упа-
си, боже! - но, прикасаясь дружественными перстами к ранам Германии,
"мы" ведь только исполняем свой долг, возлагаемый на нас фактом союза
между двумя государствами!. К тому же для журналистики правда ведь преж-
де всего и т. д. После этих лицемерных слов можно было не только "прика-
саться дружественными перстами" к ране, но и прямо копаться в ней
сколько влезет.
В таких случаях мне прямо бросалась кровь в голову.
И это заставляло меня постепенно начать относиться все более осторож-
но к так называемой большой прессе.
В один прекрасный день я убедился, что одна из антисемитских газет -
"Немецкая народная газета" - в таких случаях держится куда приличнее.
Далее, мне действовало на нервы то, что большая венская пресса в ту
пору самым противным образом создавала культ Франции. Эти сладкие гимны
в честь "великой культурной нации" порой заставляли прямо стыдиться то-
го, что ты являешься немцем. Это жалкое кокетничанье со всем, что есть
французского, не раз заставляло меня с негодованием ронять из рук ту или
другую газету. Теперь я все чаще стал читать антисемитскую "Народную га-
зету", которая казалась мне конечно гораздо более слабой, но в то же
время, в некоторых вопросах, более чистой. С ее резким антисемитским то-
ном я не был согласен, но все внимательнее стал я читать ее статьи, ко-
торые заставляли меня теперь больше задумываться.
Все это вместе взятое заставило меня постепенно ознакомиться с тем
движением и с теми вождями, которые тогда определяли судьбы Вены. Я го-
ворю о христианско-социальной партии и о докторе Карле Люэгере.
Когда я приехал в Вену, я был настроен враждебно и к этой партии и к
ее вождю.
И вождь и самое движение казались мне тогда "реакционными". Но эле-
ментарное чувство справедливости заставляло изменить это мнение. По мере
ознакомления с делом я стал ценить их и наконец проникся чувством полно-
го поклонения. Теперь я вижу, что значение этого человека было еще
больше, нежели я думал тогда. Это был действительно самый могущественный
из немецких бургомистров всех времен.
Сколько же однако моих предвзятых мнений по поводу христианско-соци-
ального движения было опрокинуто этой переменой во мне!
Постепенно изменились мои взгляды и на антисемитизм - это была одна
из самых трудных для меня операций. В течение долгих месяцев чувство бо-
ролось во мне с разумом, и только после очень длительной внутренней
борьбы разум одержал верх. Спустя два года и чувство последовало за ра-
зумом, и с тех пор оно стоит на страже окончательно сложившихся во мне
взглядов.
В эту пору тяжелой внутренней борьбы между унаследованным чувством и
холодным рассудком неоценимую услугу оказали мне те наглядные уроки, ко-
торые я получал на улицах Вены. Пришла пора, когда я уже умел различать
на улицах Вены не только красивые строения, как в первые дни моего пре-
бывания в ней, но также и людей.
Проходя однажды по оживленным улицам центральной части города, я вне-
запно наткнулся на фигуру в длиннополом кафтане с черными локонами.
Первой моей мыслью было: и это тоже еврей? В Линце у евреев был дру-
гой вид. Украдкой, осторожно разглядывал я эту фигуру. И чем больше я
вглядывался во все его черты, тем больше прежний вопрос принимал в моем
мозгу другую формулировку.
И это тоже немец?
Как всегда в этих случаях, я по своему обыкновению стал рыться в кни-
гах, чтобы найти ответ на свои сомнения. За небольшие деньги я купил се-
бе тогда первые антисемитские брошюры, какие я прочитал в своей жизни. К
сожалению все эти книжки считали само собою разумеющимся, что читатель
уже в известной степени знаком с еврейским вопросом или по крайней мере
понимает, в чем состоит эта проблема. Форма и тон изложения были к сожа-
лению таковы, что они опять возбудили во мне прежние сомнения: аргумен-
тация была слишком уж не научна и местами страшно упрощена.
Опять у меня возникли прежние настроения. Это продолжалось недели и
даже месяцы.
Постановка вопроса казалась мне такой ужасной, обвинения, предъявляе-
мые к еврейству, такими острыми, что мучимый боязнью сделать несправед-
ливость, я опять испугался выводов и заколебался.
Одно было достигнуто. Теперь уж я не мог сомневаться в том, что дело
идет вовсе не о немцах, только имеющих другую религию, но о самостоя-
тельном народе. С тех пор как я стал заниматься этим вопросом и начал
пристально присматриваться к евреям, я увидел Вену в совершенно новом
свете. Куда бы я ни пошел, я встречал евреев. И чем больше я пригляды-
вался к ним, тем рельефнее отделялись они в моих глазах от всех ос-
тальных людей. В особенности, центральная часть города и северные квар-
талы его кишели людьми, которые уже по внешности ничего общего не имели
с немцами.
Но если бы я продолжал сомневаться в этом, то самое поведение по
крайней мере части евреев неизбежно должно было бы положить конец моим
колебаниям.
В это время возникло движение, которое в Вене имело значительное вли-
яние и которое самым настойчивым образом доказывало, что евреи представ-
ляют собою именно самостоятельную нацию. Я говорю о сионизме.
Правда, на первый взгляд могло показаться, что такую позицию занимает
только часть евреев, а большинство их осуждает и всем своим существом
отвергает ее. При ближайшем рассмотрении однако оказывалось, что это
|
BIGLIB
