 |
ные науки, было бы неправильно. Ему казалось, что лучше определить меня
в реальное училище. В этом намерении укрепляли его еще больше мои оче-
видные способности к рисованию - предмет, который по его убеждению в
австрийской гимназии был в совершенном забросе. Возможно, что тут сыграл
роль и его собственный опыт, внушивший ему, что в практической жизни гу-
манитарные науки имеют очень мало значения. В общем он думал, что его
сын, как и он сам, должен со временем стать государственным чиновником.
Горькие годы его юности заставили его особенно ценить те достижения, ко-
торых он впоследствии добился своим горбом. Он очень гордился, что сам
своим трудом достиг всего того, что он имел, и ему хотелось, чтобы сын
пошел по той же дороге. Свою задачу он видел только в том, чтобы облег-
чить мне этот путь.
Сама мысль о том, что я могу отклонить его предложение и пойти по
совсем другой дороге, казалась ему невозможной. В его глазах решение,
которое он наметил, было само собою разумеющимся. Властная натура отца,
закалившаяся в тяжелой борьбе за существование в течение всей его жизни,
не допускала и мысли о том, что неопытный мальчик сам будет избирать се-
бе дорогу. Да он считал бы себя плохим отцом, если бы допустил, что его
авторитет в этом отношении кем-либо может оспариваться.
И тем не менее оказалось, что дело пошло совсем по-иному.
В первый раз в моей жизни (мне было тогда всего 11 лет) я оказался в
роли оппозиционера. Чем более сурово и решительно отец настаивал на сво-
ем плане, тем более упрямо и упорно сын его настаивал на другом.
Я не хотел стать государственным чиновником. Ни увещания, ни "серьез-
ные" представления моего отца не могли сломить сопротивления. Я не хочу
быть чиновником. Нет и Нет! Все попытки отца внушить мне симпатии к этой
профессии рассказами о собственном прошлом достигали совершенно противо-
положных результатов. Я начинал зевать, мне становилось противно при од-
ной мысли о том, что я превращусь в несвободного человека, вечно сидяще-
го в канцелярии, не располагающего своим собственным временем и занимаю-
щегося только заполнением формуляров.
Да и впрямь, какие мысли такая перспектива могла будить в мальчике,
который отнюдь не был "хорошим мальчиком" в обычном смысле этого слова.
Учение в школе давалось мне до смешного легко. Это оставляло мне очень
много времени, и я свой досуг проводил больше на солнце нежели в комна-
те. Когда теперь любые политические противники, досконально исследуя мою
биографию пытаются "скомпрометировать" меня, указывая на легкомысленно
проведенную мною юность, я часто благодарю небо за то, что враги напоми-
нают мне о тех светлых и радостных днях. В ту пору все возникавшие "не-
доразумения" к счастью разрешались в лугах и лесах, а не где-либо в дру-
гом месте.
Когда я поступил в реальное училище, в этом отношении для меня изме-
нилось немногое. Но теперь мне пришлось разрешить еще одно недоразумение
- между мной и отцом. Пока планы отца сделать из меня государственного
чиновника наталкивались только на мое принципиальное отвращение к про-
фессии чиновника, конфликт не принимал острой формы. Я мог не всегда
возражать отцу и больше отмалчиваться. Мне было достаточно моей
собственной внутренней решимости отказаться от этой карьеры, когда при-
дет время. Это решение я принял и считал его непоколебимым. Пока я прос-
то молчал, взаимоотношения с отцом были сносные. Хуже стало дело, когда
мне пришлось начать противопоставлять свой собственный план плану отца,
а это началось уже с 12-летнего возраста. Как это случилось, я и сам те-
перь не знаю, но в один прекрасный день мне стало вполне ясным, что я
должен стать художником. Мои способности к рисованию были бесспорны -
они же послужили одним из доводов для моего отца отдать меня в реальную
школу. Но отец никогда не допускал и мысли, что это может стать моей
профессией. Напротив! Когда я впервые, отклонив еще раз излюбленную идею
отца, на вопрос, кем бы я сам хотел стать, сказал - художником, отец был
поражен и изумлен до последней степени.
"Рисовальщиком? Художником?"
Ему показалось, что я рехнулся или он ослышался. Но когда я точно и
ясно подтвердил ему свою мысль, он набросился на меня со всей реши-
тельностью своего характера. Об этом не может быть и речи.
"Художником?! Нет, никогда, пока я жив!"
Но так как сын в числе других черт унаследовал от отца и его уп-
рямство, то с той же решительностью и упорством он повторил ему свой
собственный ответ.
Обе стороны остались при своем. Отец настаивал на своем "никогда!'',
а я еще и еще раз заявлял "непременно буду".
Конечно этот разговор имел невеселые последствия. Старик ожесточился
против меня, а я, несмотря на мою любовь к отцу, - в свою очередь против
него. Отец запретил мне и думать о том, что я когдалибо получу образова-
ние художника. Я сделал один шаг дальше и заявил, что тогда я вообще ни-
чему учиться не буду. Конечно такие мои "заявления" ни к чему хорошему
привести не могли и только усилили решение отца настоять на своем во что
бы то ни стало. Мне ничего не оставалось, как замолчать и начать прово-
дить свою угрозу в жизнь. Я думал, что когда отец убедится в том, как
плохи стали мои успехи в реальном училище, он так или иначе вынужден бу-
дет пойти на уступки.
Не знаю, удался ли бы мой расчет, но пока что я достиг только очевид-
ного неуспеха в школе. Я стал учиться только тому, что мне нравилось, в
особенности тому, что по моим расчетам могло мне впоследствии приго-
диться для карьеры художника. То, что в этом отношении казалось мне ма-
лопригодным или что вообще меня не привлекало, я стал совершенно саботи-
ровать. Мои отметки в эту пору были совершенно разноречивы: то я получал
"похвально" или "превосходно", то "удовлетворительно" или "плохо". Лучше
всего я занимался географией и историей. Это были два моих любимых пред-
мета, по которым я был первым учеником в классе.
Когда я теперь после многих лет оглядываюсь назад на эту пору, то со-
вершенно ясно передо мной обрисовываются два очень важных обстоя-
тельства:
Первое: я стал националистом.
Второе: я научился изучать и понимать историю.
Старая Австрия была "государством национальностей".
Немец, живущий в Германской империи, в сущности не может или по край-
ней мере тогда не мог представить себе, какое значение этот факт имеет
для повседневной жизни каждого, живущего в таком государстве нацио-
нальностей. В шуме чудесных побед героических армий в франко-прусской
войне германцы постепенно стали все больше чуждаться немцев, живущих по
ту сторону германской границы, частью перестали их даже понимать. Все
чаще и чаще стали смешивать - особенно в отношении австрийских немцев -
разлагающуюся монархию с народом в корне здоровым.
Люди не поняли, что если бы австрийские немцы не были чистокровными,
у них никогда не хватило бы сил на то, чтобы в такой мере наложить свой
отпечаток на жизнь 52-миллионного государства. А между тем австрийские
немцы сделали это в такой мере, что в Германии могла даже возникнуть
ошибочная мысль, будто Австрия является немецким государством. Либо это
совершенно небывалая нелепость, либо - блестящее свидетельство в пользу
10 миллионов австрийских немцев. Лишь очень немногие германцы имели
скольконибудь ясное представление о той напряженной борьбе, которая шла
в Австрии вокруг немецкого языка, вокруг немецкой школы и немецкой
культуры. Только теперь, когда такие же печальные обстоятельства выпали
на долю миллионам германских немцев, которым приходится переносить чуже-
земное иго и, страстно мечтая о воссоединении со своим отечеством, доби-
ваться по крайней мере своего священного права говорить на родном языке,
- только теперь в широких кругах германского населения стали понимать,
что означает бороться за свою народность. Теперь уже многие поймут, ка-
кую великую роль играли австрийские немцы, которые, будучи предоставлены
самим себе, в течение веков умели охранять восточную границу немецкого
народа, умели в долгой изнурительной борьбе отстаивать немецкую языковую
границу в такую эпоху, когда германская империя очень интересовалась ко-
лониями, но очень мало внимания обращала на собственную плоть и кровь у
собственных своих границ.
Как всюду и везде во всякой борьбе, так и в борьбе за родной язык
внутри старой Австрии было три слоя: борцы, равнодушные и изменники. Уже
на школьной скамье замечалась эта дифференциация. В борьбе за родной
язык самым характерным вообще является то, что страсти захлестывают, по-
жалуй, сильнее всего именно школьную скамью, где как раз подрастает но-
вое поколение. Вокруг души ребенка ведется эта борьба, и к ребенку обра-
щен первый призыв в этом споре: "немецкий мальчик", не забывай, что ты
немец, а девочка, помни, что ты должна стать немецкой матерью!"
Так и мне выпада на долю уже в сравнительно очень ранней юности при-
нять участие в национальной борьбе, разыгрывавшейся в старой Австрии. Мы
собирали денежные фонды, мы украшали свою одежду васильками и чер-
но-красно-золотыми ленточками, мы распевали вместо австрийского гимна
''Deutschland uber alies". И все это несмотря на все запреты. Наша моло-
дежь проходила через известную политическую школу уже в таком возрасте,
когда молодые люди, принадлежащие к национальному государству, еще и не
подумывают об участии в борьбе и из сокровищ своей национальной культуры
пользуются только родным языком. Что я в ту пору не принадлежал к равно-
душным, это само собою разумеется. В течение самого короткого времени я
превратился в фанатического "дейч-национала", что тогда, конечно было
совсем не идентично с тем, что сейчас вкладывается в это партийное поня-
тие.
Я развивался в этом направлении так быстро, что уже в 15 -летнем воз-
расте у меня было ясное представление о том различии, которое существует
между династическим "патриотизмом" и народным "национализмом". Я уже в
то время стоял за последний.
Тому, кто не дал себе труда сколько-нибудь серьезно изучить внутрен-
ние отношения при габсбургской монархии, это обстоятельство покажется,
быть может, непонятным. Уже одно преподавание истории в школе при тог-
дашнем положении вещей в австрийском государстве неизбежно должно было
порождать такое развитие. Ведь в сущности говоря, специально австрийской
истории почти не существует. Судьбы этого государства настолько тесно
связаны с жизнью и ростом всего немецкого народа, что разделить историю
на германскую и австрийскую почти немыслимо. Когда Германия стала разде-
ляться на две державы, само это деление как раз и превратилось в предмет
германской истории.
Сохранившиеся в Вене символы прежнего могущества германской империи
служат чудесным залогом вечного единства. Крик боли, вырвавшийся из гру-
ди австрийских немцев в дни крушения габсбургского государства, клич о
присоединении к Германии - все это было только результатом глубокого
чувства, издавна заложенного в сердцах австрийских немцев, которые ни-
когда не переставали мечтать о возвращении в незабвенный отчий дом. Но
этого факта никогда нельзя было бы объяснить, если бы самая постановка
дела воспитания каждого отдельного австрийского немца в школе не порож-
дала этого общего чувства тоски по воссоединению с Германией. Здесь ис-
точник, который никогда не иссякнет. Память о прошлом все время будет
напоминать будущее, как бы ни старались покрыть мраком забвения эту
проблему.
Преподавание мировой истории в средней школе еще и сейчас находится
на очень низкой ступени. Лишь немногие учителя понимают, что целью исто-
рического преподавания никогда не должно быть бессмысленное заучивание
наизусть или механическое повторение исторических дат и событий. Дело
совсем не в том, знает ли юноша на зубок, в какой именно день происходи-
ла та или другая битва, когда именно родился тот или другой полководец
или в каком году тот или другой (большею частью весьма незначительный)
монарх надел на свою голову корону. Милосердный боже, совсем не в этом
дело!
"Учиться" истории означает уметь искать и находить факторы и силы,
обусловившие те или другие события, которые мы потом должны были приз-
|
BIGLIB
