 |
дистская сипа идеи антисемитизма захватывала идейно ограниченные круги,
если только сторонники партии не умели сами от чисто инстинктивного
презрения к евреям перейти к подлинному познанию всей глубины проблемы.
Интеллигенция принципиально отвергла эту постановку вопроса, данную
христианско-социальной партией. Постепенно все больше и больше создава-
лось впечат-. пение, что во всей этой борьбе дело идет только о попытке
обращения евреев в новую веру, а может быть и просто о завистливой кон-
куренции. Благодаря всему этому борьба теряла все черты чего-то высшего.
Многим и притом далеко не худшим элементам борьба начала казаться анти-
моральной, нехорошей. Нехватало сознания того, что дело идет о вопросе
жизни для всего человечества, о такой проблеме, от которой зависит
судьба всех не еврейских народов.
Ввиду этой половинчатости антисемитская установка христианскосоци-
альной партии и потеряла значение.
Это был какой-то показной антисемитизм. Такая борьба против еврейства
была хуже, чем отсутствие какой бы то ни было борьбы против него. Созда-
вались только пустые иллюзии.
Таким антисемитам иногда казалось, что вот-вот они уже затянут верев-
ку на шее противника, а между тем на деле противник их самих водил за
нос.
Что касается самих евреев, то они в кратчайший срок настолько приспо-
собились к этому сорту антисемитизма, что он стал для них гораздо более
полезен, чем вреден.
Если в этой форме новая партия приносила тяжелую жертву государству
национальностей, то еще больше приходилось ей грешить в отношении защиты
основных чаяний немецкого народа.
Раз партия не хотела потерять почву под ногами в Вене, - ей ни в коем
случае нельзя было быть "националистической". Мягко обходя этот вопрос,
партия рассчитывала спасти государство Габсбургов, а на деле она именно
этим путем ускорила его гибель. Само же движение благодаря такой тактике
теряло могучий источник сил.
Итак, я самым внимательным образом следил в Вене за обеими этими пар-
тиями. К первой из них у меня была глубокая внутренняя симпатия, интерес
ко второй пробудил во мне уважение к ее руководителю, редкому деятелю,
образ которого в моих глазах уже тогда был трагическим символом всего
тяжелого положения немцев в Австрии.
Когда за гробом умершего бургомистра тянулся по Рингу гигантский по-
хоронный кортеж, я тоже был в числе сотен тысяч провожающих. Глубоко
взволнованный я говорил себе, что труды и этого человека неизбежно долж-
ны были оказаться напрасными, ибо и над ним тяготели те судьбы, которые
обрекали это государство на гибель. Если бы доктор Карл Люэгер жил в
Германии, его поставили бы рядом с самыми великими людьми нашего народа.
Но ему пришлось жить и действовать в этом невозможном австрийском госу-
дарстве, и в этом заключалось несчастье его деятельности и его самого
лично.
Когда он умирал, на Балканах уже показались огоньки, предвещавшие
войну. С каждым месяцем они разгорались все более жадно. Судьба была ми-
лостива к покойному и не дала ему дожить до того момента, когда он дол-
жен был воочию увидеть разразившееся несчастье, от которого он так и не
смог уберечь свою страну.
Наблюдая все эти происшествия, я пытался понять причины того, почему
немецкая национальная партия потерпела крах, а христианскосоциальная
партия - тяжелую неудачу. И я пришел к твердому убеждению, что независи-
мо от того, было ли вообще возможно укрепить австро-венгерское госу-
дарство, ошибка обеих партий сводилась к следующему:
Немецкая национальная партия совершенно правильно ставила вопрос о
принципиальных целях немецкого возрождения, но зато она имела несчастье
выбрать неправильный путь к цели. Она была партией националистической,
но к сожалению недостаточно социальной, чтобы действительно завоевать
массу. Ее антисемитизм зато покоился на правильном понимании значения
расовой проблемы, ее антисемитская агитация не базировалась на религиоз-
ных представлениях. В то же время ее борьба против католицизма была со
всех точек зрения и в особенности с тактической - неправильной.
Христианско-социальное движение не обладало ясным пониманием целен
немецкого возрождения, но зато счастливо нашло нужные пути, как партия.
Эта партия поняла значение социальных вопросов, но ошибалась в своем
способе ведения борьбы против еврейства и не имела ни малейшего понятия
о том, какую подлинную силу представляет собою национальная идея.
Если бы христианско-социальная партия кроме своего правильного взгля-
да на значение широких народных масс обладала еще правильными взглядами
на значение расовой проблемы, как это было у немецко национальной пар-
тии, и если бы сама христианско-социальная партия была настоящей нацио-
налистической партией, или если бы немецкое национальное движение кроме
своего правильного взгляда на конечную цель, верного понимания еврейско-
го вопроса и значения национальной идеи обладало еще практической муд-
ростью христианскосоциальной партии, в особенности в вопросе об отноше-
нии последней к социализму, - тогда мы получили бы именно то движение,
которое по моему глубокому убеждению уже в то время могло бы с успехом
направить судьбы немецкого народа в лучшую сторону.
Всего этого не оказалось в действительности, и это в главной своей
части заложено было в самом существе тогдашнего австрийского госу-
дарства.
Таким образом ни одна из этих партий не могла удовлетворить меня, по-
тому что ни в одной из них я не видел воплощения своих взглядов. Ввиду
этого я не мог вступить ни в ту, ни в другую партию и не мог таким обра-
зом принять какое бы то ни было участие в борьбе. Уже тогда я считал все
существовавшие политические партии неспособными помочь национальному
возрождению немецкого народа - возрождению в его подлинном, а не только
внешнем смысле слова.
В то же время мое отрицательное отношение к габсбургскому государству
усиливалось с каждым днем.
Чем больше углублялся я в изучение вопроса иностранной политики, тем
больше я убеждался, что австрийское государство может принести немецкому
народу только несчастье. Все ясней и ясней становилось мне и то, что
судьбы немецкой нации решаются теперь только в Германии, а вовсе не в
Австрии. Это относилось не только к политическим проблемам, но в не
меньшей мере и к общим вопросам культуры.
Так что и здесь, в области проблем культуры или искусства австрийское
государство обнаруживало все признаки застоя или по крайней мере потери
всякого сколько-нибудь серьезного значения для немецкой нации. Более
всего это можно было сказать относительно архитектуры. Новейшее строи-
тельное искусство не могло иметь скольконибудь серьезных успехов в
Австрии уже потому, что после окончания постройки Ринга в Вене вообще
уже не было сколько-нибудь крупных построек, которые могли бы идти в
сравнение с германскими планами.
Так моя жизнь становилась все более и более двойственной: разум и
повседневная действительность принуждали меня оставаться в Австрии и
проходить здесь тяжелую, но благодетельную школу жизни. Сердцем же я жил
в Германии.
Тягостное гнетущее недовольство овладевало мною все больше, по мере
того как я убеждался во внутренней пустоте австрийского государства, по
мере того как мне становилось все более ясно, что спасти это государство
уже нельзя, и что оно во всех отношениях будет приносить только новые
несчастья немецкому народу.
Я был убежден, что это государство способно чинить только препятствия
и притеснения каждому действительно достойному сыну немецкого народа и
наоборот способно поощрять только все не немецкое.
Мне стал противен весь этот расовый конгломерат австрийской столицы.
Этот гигантский город стал мне казаться чем-то вроде воплощения кро-
восмесительного греха.
С раннего возраста я говорил на диалекте, на котором говорят в Нижней
Баварии. От этого диалекта я отучиться не мог, а венского жаргона так и
не усвоил. Чем дольше я жил в этом городе, тем больше я ненавидел эту
хаотическую смесь народов, разъедавшую старый центр немецкой культуры.
Самая мысль о том, что это государство можно сохранить еще на долгое
время, была мне просто смешна.
Австрия похожа была тогда на старинную мозаику из мельчайших разноц-
ветных камешков, начавших рассыпаться, потому что скреплявший их цемент
от времени выветрился и стал улетучиваться. Пока не трогаешь этого худо-
жественного произведения, может еще казаться, что оно живо по-прежнему.
Но как только оно получит хоть малейший толчок, вся мозаика рассыпается
на тысячи мельчайших частиц. Вопрос заключался только в том, откуда
именно придет этот толчок.
Мое сердце никогда не билось в пользу австрийской монархии, а всегда
билось за германскую империю. Вот почему распад австровенгерского госу-
дарства в моих глазах мог быть только началом избавления немецкой нации.
Ввиду всего этого во мне сильнее росло непреодолимое стремление уе-
хать наконец туда, куда, начиная с моей ранней молодости, меня влекли
тайные желания и тайная любовь.
Я надеялся, что стану в Германии архитектором, завоюю себе некоторое
имя и буду честно служить своему народу в тех пределах, какие укажет мне
сама судьба.
С другой стороны, я хотел однако остаться на месте и поработать для
того дела, которое издавна составляло предмет моих самых горячих жела-
ний: я хотел дожить здесь до того счастливого момента, когда моя дорогая
родина присоединится наконец к общему отечеству, т. е. к германской им-
перии.
Многие и сейчас не поймут того чувства страстной тоски, которое я
тогда переживал. Но я обращаюсь не к ним, а к тем, которым судьба до сих
пор отказывала в этом счастье или которых она с ужасной жестокостью ли-
шила этого счастья, после того как они им обладали. Я обращаюсь к тем,
которые, будучи оторваны от родного народа, вынуждены вести борьбу даже
за священное право говорить на своем языке; к тем, кто подвергается го-
нениям и преследованиям за простую преданность своему отечеству, к тем,
кто в тяжелой тоске во сне и на яву грезит о той счастливой минуте, ког-
да родная мать вновь прижмет их к сердцу. Вот к кому обращаюсь я и я
знаю - они поймут меня!
Только те, кто на собственном примере чувствуют, что означает быть
немцем и не иметь возможности принадлежать к числу граждан любимого оте-
чества, поймут, как глубока тоска людей, оторванных от родины, как неп-
рестанно терзается душа этих людей. Эти люди не могут быть счастливы, не
могут чувствовать себя удовлетворенными, они будут мучиться вплоть до
той самой минуты, когда наконец откроются двери в отчий дом, где они
только и смогут обрести мир и покой.
Вена была и осталась для меня самой тяжелой, но и самой основательной
школой жизни. Я впервые приехал в этот город еще полумальчиком и я поки-
дал в тяжелом раздумьи этот город уже как вполне сложившийся взрослый
человек. Вена дала мне основы миросозерцания. Вена же научила меня нахо-
|
BIGLIB
