 |
нать историческими событиями.
Искусство чтения и изучения сводится в этой области к следующему: су-
щественное запомнить, несущественное забыть.
Для моей личной судьбы и всей моей дальнейшей жизни сыграло, быть мо-
жет, решающую роль то обстоятельство, что счастье послало мне такого
преподавателя истории, который подобно лишь очень немногим сумел поло-
жить в основу своего преподавания именно этот взгляд. Тогдашний препода-
ватель истории в реальном училище города Линца, доктор Леопольд Петч, у
которого я учился, был живым воплощением этого принципа. Этот старик с
добродушной внешностью, но решительным характером, умел своим блестящим
красноречием не только приковать наше внимание к преподаваемому предме-
ту, но просто увлечь. Еще и теперь я с трогательным чувством вспоминаю
этого седого учителя, который своей горячей речью частенько заставлял
нас забывать настоящее и жить в чудесном мире великих событий прошлого.
Сухие исторические воспоминания он умел превращать в живую увлекательную
действительность. Часто отдели мы на его уроках полные восхищения и не-
редко его изложением бывали тронуты до слез.
Счастье наше было тем более велико, когда этот учитель в доступной
форме умел, основываясь на настоящем, осветить прошлое и, основываясь на
уроках прошлого, сделать выводы для настоящего. Более чем кто бы то ни
было другой из преподавателей он умел проникнуть в те жгучие проблемы
современности, которые пронизывали тогда все наше существо. Наш ма-
ленький национальный фанатизм был для него средством нашего воспитания.
Апеллируя все чаще к нашему национальному чувству чести, он поднимал нас
на гораздо большую высоту, чем этого можно было бы достигнуть какими бы
то ни было другими средствами.
Этот учитель сделал для меня историю самым любимым предметом. Против
своего собственного желания он уже тогда сделал меня молодым революцио-
нером.
В самом деле, кто мог штудировать историю у такого преподавателя при
тогдашних условиях, не став при этом врагом того государства, которое
через посредство своей династии столь роковым образом влияло на судьбы
нации?
Кто мог при тогдашних условиях сохранить верность династии, так по-
зорно предававшей в прошлом и настоящем коренные интересы немецкого на-
рода в своекорыстных интересах.
Разве нам, тогда еще совсем юнцам, не было вполне ясно, что это
австрийское государство никакой любви к нам, немцам, не питает да и во-
обще питать не может. Знакомство с историей царствования габсбургского
дома дополнялось еще нашим собственным повседневным опытом. На севере и
на юге чуженациональный яд разъедал тело нашей народности, и даже сама
Вена на наших глазах все больше превращалась в город отнюдь не немецкий.
Династия заигрывала с чехами при всяком удобном и неудобном случае. Рука
божия, историческая Немезида, захотела, чтобы эрцгерцог Франц-Фердинанд,
смертельный враг австрийских немцев, был прострелен теми пулями, которые
он сам помогал отливать. Ведь он-то и был главным покровителем проводив-
шейся сверху политики славянизации Австрии!
Необъятны были те тяготы, которые возлагались на плечи немцев. Неслы-
ханно велики были те жертвы кровью и налогами, которые требовались от
них, и тем не менее каждый, кто был не совсем слеп, должен был видеть,
что все это напрасно. Что нам было особенно больно, так это то, что вся
эта система морально прикрывалась своим союзом с Германией. Этим как
будто санкционировалась политика медленного искоренения немецкого начала
в старой габсбургской монархии. И выходило даже так, что это санкциони-
руется самой Германией. С истинно габсбургским лицемерием всюду создава-
ли впечатление, будто Австрия все еще остается немецким государством. И
это лицемерие только увеличивало нашу ненависть к династии, вызывая в
нас прямое возмущение и презрение.
Только в самой германской империи те, кто считал себя единственно
"призванным", ничего этого не замечали. Как будто пораженные слепотой,
они все время поддерживали союз с трупом, а признаки разложения трупа
объявили "зарей новой жизни".
В этом несчастном союзе молодой империи с австрийским государственным
призраком уже заложен был зародыш будущей мировой войны и будущего кра-
ха.
Ниже я еще остановлюсь не раз на этой проблеме. Здесь достаточно под-
черкнуть тот факт, что, в сущности говоря, уже в самой ранней моей юнос-
ти я пришел к выводу, от которого мне впоследствии не пришлось отказы-
ваться никогда; напротив, вывод этот только упрочился, а именно я пришел
к выводу, что упрочение немецкой народности предполагает уничтожение
Австрии: что национальное чувство ни в коем случае не является идентич-
ным с династическим патриотизмом; что габсбургская династия была нес-
частьем немецкого народа.
Я уже тогда сделал все надлежащие выводы из того, что я понял: горя-
чая любовь к моей австро-немецкой родине, глубокая ненависть к австрийс-
кому государству!
Полученная мною в школе любовь к историческому мышлению никогда не
оставляла меня в течение всей моей дальнейшей жизни. Изучение истории
становится для меня неиссякаемым источником понимания исторических собы-
тий современности, т. е. политики. Я не ставлю себе задачей "учить" сов-
ременность - пусть она учит меня.
Рано я стал политическим "революционером", но столь же рано я стал
революционером в искусстве.
Столица Верхней Австрии имела тогда совсем не плохой театр. Играли
там почти все. 12 лет я впервые увидел на сцене "Вильгельма Телля". Че-
рез несколько месяцев я познакомился с первой оперой в моей жизни - с
"Лоэнгрином". Я был увлечен до последней степени. Мой юный энтузиазм не
знал границ. К этим произведениям меня продолжает тянуть всю жизнь, и я
испытываю еще и теперь как особое счастье то, что скромность провинци-
альной постановки дала мне возможность в позднейших посещениях театра
находить всегда нечто новое и более высокое.
Все это укрепляло во мне глубокое отвращение к той профессии, которую
выбрал для меня мой отец. Все больше приходил я к убеждению, что в ка-
честве государственного чиновника я никогда не буду счастлив. Мое реше-
ние стать художником укрепилось еще больше, после того как в реальном
училище мои способности к рисованию были признаны.
Теперь уже ни просьбы, ни угрозы не могли ничего изменить. Я хотел
стать художником, и никакая сила в мире не заставила бы меня стать чи-
новником.
Характерно только то, что с годами во мне проснулся еще интерес к
строительному искусству.
В те времена я считал это само собою разумеющимся дополнением к моим
способностям по рисованию и я внутренне радовался тому, что рамки моего
художественного таланта расширяются.
Что дело в будущем сложится совсем иначе, я конечно не предчувство-
вал.
Вскоре оказалось, что вопрос о моей профессии разрешится скорей, чем
можно было ожидать.
Мне было 13 лет, когда я внезапно потерял отца. Этот довольно еще
крепкий человек умер от удара. Смерть была мгновенной и безболезненной.
Эта смерть всех нас погрузила в глубокую печаль. Его мечты помочь мне
выйти на дорогу, как он это понимал, помочь мне избегнуть тех страданий,
которые пережил он сам, таким образом не оправдались. Однако он, сам то-
го не сознавая, положил начало тому будущему, о котором тогда ни он, ни
я не имели никакого предчувствия.
Внешне в ближайшее время как будто ничего не изменилось. Мать
чувствовала себя обязанной согласно завету отца продолжать мое воспита-
ние в том направлении, чтобы подготовить меня к карьере государственного
чиновника. Я сам более чем когда бы то ни было был преисполнен решимости
ни при каких обстоятельствах чиновником не становиться. Чем больше пред-
меты преподавания в средней школе удалялись от моего идеала, тем более
равнодушным становился я к этим предметам. Внезапно на помощь мне пришла
болезнь. В течение нескольких недель она разрешила вопрос о моем буду-
щем, а тем самым и спор между мною и отчим домом. Тяжелое воспаление
легких заставило врача самым настоятельным образом посоветовать матери
ни при каких обстоятельствах не позволять мне после выздоровления рабо-
тать в канцеляриях. Посещение реального училища тоже пришлось прервать
на целый год. То, о чем я в тиши мечтал, то, за что я постоянно боролся,
теперь одним ударом само собою было достигнуто.
Под впечатлением моей болезни мать, наконец, согласилась взять меня
из реального училища и поместить в школу рисования.
Это были счастливые дни, которые показались мне прямо осуществлением
мечты; но все это так мечтой и осталось. Через два года умерла моя мать,
и это положило конец всем этим чудесным планам.
Мать умерла после долгой тяжелой болезни, которая с самого начала не
оставляла места надеждам на выздоровление. Тем не менее этот удар пора-
зил меня ужасно. Отца я почитал, мать же любил. Тяжелая действительность
и нужда заставили меня теперь быстро принять решение. Небольшие
средства, которые остались после отца, были быстро израсходованы во вре-
мя болезни матери. Сиротская пенсия, которая мне причиталась, была со-
вершенно недостаточной для того, чтобы на нее жить, и мне пришлось те-
перь самому отыскивать себе пропитание.
С корзинкой вещей в руках, с непоколебимой волей в душе я уехал в Ве-
ну. То, что 50 лет назад удалось моему отцу, я надеялся отвоевать у
судьбы и для себя; я также хотел стать "чем-нибудь", но конечно ни в ко-
ем случае не чиновником.
ГЛАВА 2
ВЕНСКИЕ ГОДЫ УЧЕНИЯ И МУЧЕНИЯ
К тому времени, когда умерла моя мать, один из касающихся меня вопро-
сов был уже разрешен судьбой.
В последние месяцы ее болезни я уехал в Вену, чтобы там сдать экзамен
в академии. Я вез с собой большой сверток собственных рисунков и был в
полной уверенности, что экзамен я сдам шутя. Ведь еще в реальном училище
меня считали лучшим рисовальщиком во всем классе, а с тех пор мои спо-
собности к рисованию увеличились в большой степени. Гордый и счастливый,
я был вполне уверен, что легко справлюсь со своей задачей.
Только в отдельные редкие минуты меня посовало раздумье: мой худо-
жественный талант иногда подавлялся талантом чертежника - в особенности
во всех отраслях архитектуры. Мой интерес к строительному искусству все
больше возрастал. Свое влияние в этом направлении оказала еще поездка в
Вену, которую я 16 лет от роду предпринял в первый раз. Тогда я поехал в
столицу с целью посмотреть картинную галерею дворцового музея. Но в
действительности глаз мой останавливался только на самом музее. Я бегал
по городу с утра до вечера, стараясь увидеть как можно больше достопри-
мечательностей, но в конце концов мое внимание приковывали почти исклю-
чительно строения. Часами стоял я перед зданием оперы, часами разгляды-
вал здание парламента. Чудесные здания на Ринге действовали на меня, как
сказка из "Тысячи одной ночи".
Теперь я оказался в прекрасной Вене во второй раз. Я сгорал от нетер-
пения скорее сдать экзамен и вместе с тем был преисполнен гордой уверен-
|
BIGLIB
