 |
торую он отдавал свою жизнь. Все мы были так тронуты, что почти стыди-
лись смотреть друг другу в глаза.
Меня положили в госпиталь в Беелице близ Берлина. Это почти совпало с
двухлетием моего отправления на фронт.
Какая перемена! Из непролазной грязи на фронтах Соммы прямо в белую
постель в этом чудном здании. Вначале как-то даже не решаешься лечь в
такую постель. Лишь постепенно начинаешь привыкать к этому новому миру.
К сожалению, окружающий меня теперь мир оказался новым и в других от-
ношениях.
Здесь уже не пахло тем духом, который господствовал еще у нас на
фронте. Здесь я впервые услышал то, что на фронте нам было совершенно
неизвестно: похвальбу своей собственной трусостью! Сколько ни ворчали на
фронте, как ни крепко бранились там солдаты, это ничего общего не имело
с отказом от исполнения своих обязанностей, а тем более с восхвалением
трусости. О нет! На фронте трус все еще считался трусом и ничем другим.
Труса на фронте попрежнему клеймили всеобщим презрением, а к подлинным
героям относились с преклонением. Здесь же, в госпитале, настроение уже
было прямо противоположное. Здесь наибольшим успехом пользовались самые
бессовестные болтуны, которые с помощью жалкого "красноречия" высмеивали
мужество храброго солдата и восхваляли гнусную бесхарактерность трусов.
Тон задавали несколько совершенно жалких субъектов. Один из них открыто
хвастался тем, что он сам нарочно поранил себе руку у проволочных заг-
раждений, чтобы попасть в лазарет. Несмотря на то, что ранение было со-
вершенно пустяковое, субъект этот находился в больнице уже давно, хотя
все знали, что он попал сюда мошенническим путем. И что же? Этот негодяй
нагло выставлял себя образцом высшего мужества и считал свой "подвиг"
куда более ценным для родины, нежели геройская смерть честного солдата
на фронте. Многие выслушивали эти речи молча, другие отходили в сторону,
но иные открыто соглашались с ним.
Меня прямо тошнило от этих речей, но сделать ничего нельзя было;
субъект этот спокойно оставался в лазарете. Больничное начальство конеч-
но прекрасно знало, кто этот субъект, и тем не менее ничего не предпри-
нимало.
Как только я встал на ноги, мне разрешили съездить в Берлин. Здесь
уже явно господствовала сильная нужда. Миллионный город терпел голод.
Недовольство было велико. Во многих посещаемых солдатами пивных можно
было услышать те же разговоры, что и в лазарете. Получалось даже впечат-
ление, что некоторые из этих негодяев специально посещают эти места
скопления солдат, чтобы проповедывать там свои гнусные взгляды.
Еще много хуже было положение в Мюнхене. Когда после выздоровления я
выписался из лазарета и отправился в свой запасный батальон, я просто не
узнал нашего города. Куда ни придешь - горе, недовольство и брань. В са-
мом запасном батальоне настроение было ниже всякой критики. Здесь влия-
ние оказывало еще и то, что офицеры-инструктора, сами еще ни разу не по-
бывавшие на фронте, обращались очень грубо со старыми солдатами и не
умели установить с ними сколько-нибудь приличных взаимоотношений. Солда-
та-фронтовики приносили с собою из окопов некоторые особые навыки, кото-
рые были понятны строевым офицерам, но с которыми не хотели мириться ты-
ловые чины. К строевому офицеру и сами фронтовики относились с гораздо
большим уважением, чем к этапным командирам. Но независимо от всего это-
го, общее настроение было чрезвычайно плохим. Укрывательство в тылу уже
считалось в это время образном высшей мудрости, а стойкость и выдержка
на фронте - признаком слабости и ограниченности.
Канцелярии кишели евреями. Почти каждый военный писарь был из евреев,
а почти каждый еврей - писарем. Мне оставалось только изумляться по по-
воду обилия этих представителей избранной нации в канцеляриях. Невольно
сопоставлял я этот факт с тем, как мало представителей этой нации прихо-
дилось встречать на самих фронтах.
Еще много хуже обстояли дела в области хозяйства. Здесь уж еврейский
народ стал "незаменимым". Паук медленно, но систематически высасывал
кровь из народа. Они захватили в свои руки все так называемые военные
общества и сделали из них инструмент безжалостной борьбы против нашего
свободного национального хозяйства.
Все громче раздавались голоса, доказывавшие необходимость совершенно
безудержной централизации.
В сущности говоря, уже в 1916-1917 гг. почти все производство находи-
лось под контролем еврейского капитала.
И в то же время против кого же направлялась на деле ненависть народа.
С ужасом я убедился в это время, что надвигаются события, которые не-
избежно приведут к катастрофе, если мы не сумеем в последний час пре-
дотвратить их.
В то время как всю нацию обкрадывали и душили евреи, подлинная нена-
висть масс направлялась в сторону "пруссаков".
Как и на фронте, здесь решительно ничего не предпринималось против
ядовитой пропаганды. Как будто люди совершенно не догадывались, что крах
Пруссии далеко еще не означает подъема Баварии! Как будто люди не пони-
мали, что дело обстоит как раз наоборот - что падение Пруссии неизбежно
повлечет за собой и гибель Баварии!
Мне все это причиняло невероятные страдания. Я ясно сознавал, что при
помощи этого гениального трюка евреи только хотят отвлечь внимание от
себя на других. Пока Бавария негодовала против Пруссии и наоборот, еврей
под носом у обеих обделывал свои делишки. Пока в Баварии шла руготня
против Пруссии, еврей организовывал революцию и затем нанес одинаково
решительный удар и Пруссии и Баварии.
Мне было просто нестерпимо наблюдать эту взаимную склоку между немца-
ми, и я был рад отправиться на фронт. Вскоре же после моего
приезда в Мюнхен я сделал соответствующую заявку о своем желании.
В начале марта 1917 г. я был уже опять в своем полку на фронте.
В конце 1917 г. настроение улучшилось, и можно было предполагать, что
армии удалось справиться с прежним упадком настроения. После русской ка-
тастрофы вся армия опять выпрямилась. Она почерпнула из этой катастрофы
новые надежды и новое мужество. Армия опять начинала проникаться убежде-
нием, что несмотря ни на что война кончится все же победой Германии. Те-
перь в армии опять раздавались песни. Карканье пессимистов слышалось ре-
же и реже. Армия вновь уверовала в будущность отечества.
Особенно чудотворное действие на настроение наших армий произвела
итальянская катастрофа осенью 1917 г. В нашей тогдашней победе над
итальянцами войска увидели доказательство того, что мы опять в состоянии
прорвать фронт не только русских. В сердца миллионов наших солдат опять
проникла спокойная вера в свое дело; люди вздохнули свободно и стали с
надеждой ждать весенних боев 1918 г. В рядах противника напротив наблю-
дался упадок настроения. Эта зима прошла несколько спокойнее обычного.
Наступило затишье перед бурей.
Но вот как раз в разгар последних приготовлений к решающим боям, ког-
да на западный фронт тянулись бесконечные транспорты своейной амуницией,
когда войска делали последние приготовления к наступлению, в Германии
впервые за все время войны разыгралось событие, неслыханное по своей
подлости.
Нет, Германия не должна победить! В последнюю минуту, когда немецкие
знамена уже шли навстречу победе, враги родины пустили в ход такое
средство, которое должно было погубить еще в зародыше весеннее наступле-
ние и тем самым вырвать победу из наших рук.
Враги родины организовали забастовку на предприятиях, работающих на
войну.
Если эта забастовка удастся, немецкий фронт должен потерпеть крушение
и "Форвертс" получит удовлетворение: победа на этот раз не будет со-
путствовать немецким знаменам. Армии наши останутся без снаряжения и в
течение нескольких недель фронт наш будет прорван. Этим будет сорвано
наше наступление, Антанта будет спасена и полным господином в Германии
станет интернациональный капитал. Вот в чем заключалась внутренняя цепь
марксистского обмана народа.
Надломить наше национальное хозяйство и воздвигнуть господство интер-
национального капитала - такова была их цель. И благодаря глупости и до-
верчивости одних, бесконечной трусости других цель эта, увы, была дос-
тигнута.
Правда, стачка на заводах военного снаряжения не имела полного успеха
в том смысле, что фронт не удалось взять измором. Забастовка эта быстро
оборвалась, и армии не остались без амуниции. В этом смысле план органи-
заторов забастовки - привести сразу все наши армии к гибели - не удался.
Но насколько ужаснее был тот моральный урон, который нанесла забастовка!
Во-первых: за кого же боролись наши армии, раз сама страна вовсе не
хочет победы? Ради кого приносятся эти бесчисленные жертвы? ради кого
терпим мы все эти лишения на фронте? Солдату говорят, чтобы он до конца
бился за победу, а в это же время страна бастует!
А во-вторых: какое же влияние оказала эта забастовка в рядах против-
ника?
Зимою 1917/18 г. горизонт впервые омрачился тучами для союзников. Вот
уже четыре года союзные державы общими усилиями вели напряженнейшую
борьбу против немецкого богатыря и все - безрезультатно. Но ведь в тече-
ние всех этих четырех лет главные силы немецкого великана заняты были на
востоке и на юге. На западе он зачастую держал только второстепенные си-
лы. И вот теперь тыл нашего богатыря оказался свободным. Моря крови были
пролиты, раньше чем немцам удалось положить на обе лопатки хотя бы одно-
го противника. Теперь войска, занятые раньше на русском фронте, будут
переброшены на запад, и если врагу не удалось до сих пор прорвать нашу
линию обороны, то теперь мы сами перейдем в наступление.
Противник бьет в тревоге и трепетал по поводу того, что окончательная
победа может достаться нам.
В Лондоне и Париже шли совещания за совещаниями. Даже пропаганда про-
тивников несколько зашла в тупик. Теперь уже не так легко было доказы-
вать, что немецкая победа совершенно немыслима и безнадежна.
Таково же было настроение среди войск союзников. Наглая уверенность в
победе исчезла. Господам руководителям Антанты становилось жутко. Пере-
менилось отношение и к немецкому солдату. До сих пор на нашего солдата
смотрели только как на простака, безусловно обреченного на поражение.
Теперь перед ними стоял немецкий солдат, уже уничтоживший их русского
союзника. Нужда заставляла нас до сих пор ограничиваться наступлением
только на востоке. Теперь противникам казалось, что это была с нашей
стороны гениальная тактика. В течение трех лет немцы вели непрерывные
атаки на русском фронте - вначале без особенного успеха. Все уже начина-
ли смеяться по поводу мнимой бесцельности наших действий. Русский вели-
кан, казалось, обязательно должен победить уже благодаря его огромному
численному превосходству. Германия же, казалось, обязательно изойдет
кровью в этих боях с русским. Вначале ход событий как будто подтверждал
такой прогноз.
В сентябре 1914 г. после боев при Танненберге в Германию потянулись
первые бесконечные потоки русских пленных. С тех пор поток этот уже не
прекращался. Все время и в поездах и по шоссе тянулись бесконечные
транспорты русских пленных. Но толку от этого было мало. Вместо каждой
|
BIGLIB
