 |
Спустя несколько часов глаза мои превратились в горящие угли.
Затем я перестал видеть.
Меня отправили в госпиталь в местечко Пазевальк (Померания). Здесь
пришлось мне пережить революцию!...
В воздухе давно уже носилось что-то неопределенное, но очень против-
ное. Кругом говорили о том, что в ближайшие недели что-то "начнется", я
только не мог себе представить, что же именно под этим последним понима-
ют. Мне больше всего казалось, что дело идет о стачке вроде той, какая
была весной. В это время стали приходить дурные вести о флоте. Говорили,
что там началось большое брожение. Мне однако думалось, что и в данном
случае мы имеем дело с продуктом фантазии небольшой кучки, что широкие
массы моряков ничего общего с этим не имеют. В госпитале шло много раз-
говоров о том, что война все же, надо надеяться, скоро кончится. Однако
никто не надеялся на то, что война закончится "сию минуту". Читать газе-
ты я не был в состоянии.
В ноябре всеобщее напряжение усилилось.
И вот, в один из ноябрьских дней внезапно разразилось несчастье. На
грузовиках приехали матросы и стали призывать к революции. Их "вождями"
в борьбе за "свободу, красоту и достоинство" нашего народа выступало
несколько еврейских парней. Конечно ни один из них не был на фронте.
Мое здоровье за последнее время стало несколько улучшаться. Нестерпи-
мая боль в глазах несколько уменьшилась. Постепенно я начал чуть-чуть
видеть и мог уже различать окружающее меня. Врачи обнадеживали, что зре-
ние вернется ко мне в такой мере, что впоследствии я все-таки смогу най-
ти себе ту или другую работу. О том, чтобы я опять смог когда-нибудь ри-
совать, конечно не могло быть и речи. Как бы то ни было, я был на пути к
выздоровлению. В этот момент и разразились все эти ужасающие события.
Сначала я еще питал надежду, что совершающаяся измена отечеству не
распространится на всю страну, а останется только местным явлением. В
этом духе я утешал ближайших своих коллег. Эту мою надежду в особенности
склонны были разделять те из баварцев, которые в это время находились
вместе со мной в лазарете. Их настроение тоже было далеко "не революци-
онное". Я не мог себе представить, чтобы это безумие могло найти расп-
ространение в Мюнхене. Я был уверен, что в Баварии чувство преданности к
уважаемой династии Вительсбахов все-таки окажется сильнее, нежели злая
воля отдельных еврейчиков. Словом, я был уверен в том, что дело ограни-
чится только путчем во флоте и что этот путч будет подавлен в течение
нескольких дней.
Но вот прошло еще несколько дней, и мне с ужасом в душе пришлось уже
констатировать другое. Слухи становились все более тягостными. То, что я
считал только местным событием, на деле оказалось революцией, охватившей
всю страну. Прибавьте к этому еще позорные вести, пришедшие с фронта.
Фронт намеревался капитулировать. Да можно ли было вообще представить
себе хоть что-либо даже только отдаленно похожее на этот ужас!!
10 ноября нас посетил пастор лазарета и устроил маленькую беседу с
нами. Теперь мы узнали все.
Я тоже присутствовал при этой беседе, хотя находился в страшно воз-
бужденном состоянии. Почтенный старик весь дрожал, когда он говорил нам,
что дом Гогенцоллернов должен был сложить с себя корону, что отечество
наше стало "республикой" и что теперь нам остается только молить всевыш-
него, чтобы он ниспослал благословение на все эти перемены и чтобы он на
будущие времена не оставил наш народ. В конце речи он счел своей обязан-
ностью - повидимому это была его внутренняя потребность, которую он не в
силах был превозмочь, - сказать хоть несколько слов о заслугах импера-
торского дома в Пруссии, Померании- да и во всей Германии. Тут он не
смог удержаться и тихо заплакал. В маленькой аудитории воцарилась глубо-
кая тишина. Все были страшно огорчены и тронуты. Плакали, думается мне,
все до единого человека. Оправившись, почтенный пастор продолжал. Теперь
он должен нам сообщить, что войну мы вынуждены кончать, что мы потерпели
окончательное поражение, что отечество наше вынуждено сдаться на милость
победителей, что результат перемирия целиком будет зависеть от великоду-
шия наших бывших противников, что мир не может быть иным как очень тяже-
лым и что, стало быть, и после заключения мира дорогому отечеству при-
дется пройти через ряд самых тяжких испытаний. Тут я не выдержал. Я не
мог оставаться в зале собрания ни одной минуты больше. В глазах опять
потемнело, и я только ощупью смог пробраться в спальню и бросился на
постель. Голова горела в огне. Я зарылся с головою в подушки и одеяла.
Со дня смерти своей матери я не плакал до сих пор ни разу. В дни моей
юности, когда судьба была ко мне особо немилостива, это только закаляло
меня. В течение долгих лет войны на моих глазах гибло немало близких то-
варищей и друзей, но я никогда не проронил ни одной слезы. Это показа-
лось бы мне святотатством. Ведь эти мои дорогие друзья погибали за Гер-
манию. Когда в самые последние дни моего пребывания на фронте я пережил
особенно горькие минуты, стойкость не покидала меня. Когда газом выело
мои глаза и сначала можно было подумать, что я ослеп навеки, я на одно
мгновение пал духом. Но в это время некий возмущенный голос прогремел в
мои уши: несчастный трус, ты, кажется, собираешься плакать, разве не
знаешь ты, что судьба сотен и сотен тысяч немецких солдат была еще хуже
твоей! Это был голос моей совести. Я подчинился неизбежному и с тупой
покорностью нес свою судьбу. Но теперь я не мог больше, я - заплакал.
Теперь всякое личное горе отступило на задний план перед великим горем
нашего отечества.
Итак, все было напрасно. Напрасны были все жертвы и все лишения. Нап-
расно терпели мы голод и жажду в течение бесконечно долгих месяцев. Нап-
расно лежали мы, испытывая замирание сердца, ночами в окопах под огнем
неприятеля, выполняя свой тяжкий долг. Напрасна была гибель двух миллио-
нов наших братьев на фронте. Не разверзнутся ли теперь братские могилы,
где похоронены те, кто шел на верную смерть в убеждении, что отдает свою
жизнь за дело родной страны? Не восстанут ли от вечного сна мертвецы,
чтобы грозно призвать к ответу родину, которая теперь так горько над ни-
ми надсмеялась? За это ли умирали массами немецкие солдаты в августе и
сентябре 1914 г., за это ли пошли вслед за ними в огонь полки немецких
добровольцев осенью того же года, за это ли легли 17-летние юноши на по-
лях Фландрии, за это ли страдали немецкие матери, когда они отрывали от
сердца своих дорогих сыновей и посылали их на фронт, откуда они уже не
вернулись! Для того ли приносились все эти неисчислимые жертвы, чтобы
теперь кучка жалких преступников могла посягнуть на судьбы нашей страны.
Итак, ради этого наш немецкий солдат терпел зной и холод, голод и
жажду, усталость и муку, ради этого не спал ночами и совершал бесконеч-
ные переходы по участкам фронта. Итак, ради этого солдаты наши неделями
лежали под адским огнем неприятеля, вдыхали ядовитые газы, боролись и не
сдавались, не отступали ни на шаг, памятуя, что они обязались отдать
свою жизнь, чтобы оградить родину от вторжения неприятеля. Ведь и эти
безымянные герои бесспорно заслужили надгробный памятник, на котором бы-
ло бы написано:
"Странник, идущий в Германию, когда ты придешь туда, скажи нашей ро-
дине, что здесь погребены те, кто сохранил верность отечеству и предан-
ность святому долгу".
Ну, а наше отечество - чем ответило оно? Но ведь и это еще не все.
Ведь мы теряли также все то хорошее, что было в прежней Германии.
Разве нет у нас долга по отношению к нашей собственной истории?
Достойны ли мы теперь даже только того, чтобы вспоминать о славе про-
шедших времен? Как осмелимся мы смотреть в глаза будущему.
Жалкие презренные преступники!
Чем больше в эти тяжкие часы я продумывал все совершившееся, тем
больше бросалась мне в лицо краска стыда, тем глубже было охватывавшее
все мое существо возмущение. Что мучительная боль глаз в сравнении с
этим?!
За этим последовали ужасные дни и еще более тяжелые ночи. Мне стало
ясно, что все потеряно. Возлагать какие-бы то ни было надежды на милость
победителя могли только круглые дураки или преступники и лжецы. В тече-
ние всех этих ночей меня охватывала все большая ненависть к виновникам
случившегося.
Спустя несколько дней мне стала ясна моя собственная судьба. Теперь я
только горько смеялся, вспоминая, как еще недавно я был озабочен своим
собственным будущим. Да разве не смешно было теперь и думать о том, что
я буду строить красивые здания на этой обесчещенной земле. В конце кон-
цов я понял, что совершилось именно то, чего я так давно боялся и пове-
рить чему мешало только чувство.
Император Вильгельм II, первый из немецких государей, протянул руку
примирения вождям марксизма, не подозревая, что у негодяев не может быть
чести. Уже держа руку императора в своей руке, они другой рукой нащупы-
вали кинжал.
Никакое примирение с евреями невозможно. С ними возможен только иной
язык: либо - либо!
Мое решение созрело. Я пришел к окончательному выводу, что
должен заняться политикой.
ГЛАВА VIII
НАЧАЛО МОЕЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Уже к концу ноября 1918 г. я вернулся в Мюнхен. По приезде я вновь
отправился в помещение запасного батальона моего полка. Батальон нахо-
дился уже в руках "солдатских советов". Обстановка показалась мне нас-
только противной, что я, тотчас же решил, если только возможно, уйти от-
сюда. С одним из самых близких мне по фронту товарищей - его звали Эрнст
Шмидт - мы отправились в Траунштейн, где и оставались до тех пор, пока
солдаты были распущены по домам.
В марте 1919 г. мы опять вернулись в Мюнхен.
Положение стало неудержимым. Обстановка с неизбежностью вела к
дальнейшему продолжению революции. Смерть Эйснера только ускорила ход
событий и привела к советской диктатуре, т. е. лучше сказать, к времен-
ной диктатуре евреев, чего зачинщики революции добивались как своей ко-
нечной цели во всей Германии.
В это время в голове моей проносился один план за другим. Целыми дня-
ми думал я тяжелую думу о том, что же вообще теперь можно было предпри-
нять. И каждый раз я приходил к трезвому выводу, что пока я человек без
имени, у меня нет даже самых элементарных предпосылок для какого-нибудь
целесообразного действия. О том, почему я и в эту пору не мог решиться
примкнуть ни к одной из существовавших партий, я скажу ниже.
В ходе новой, советской, революции я впервые выступил с речью, кото-
рая вызвала недовольство Центрального совета. 27 апреля 1919 г. рано ут-
ром меня попытались арестовать. Трех молодцов, которые пришли за мною, я
встретил с карабином в руках. У них нехватило духа и молодчики повернули
оглобли.
Спустя несколько дней после освобождения Мюнхена меня командировали в
следственную комиссию второго пехотного полка, которая должна была ра-
зобрать дела, связанные с советским восстанием.
Это было мое первое выступление на арене чисто политической дея-
тельности.
Через несколько недель я получил приказ принять участие в "курсах",
которые должны были читаться для солдат нашего отряда. Курсы эти имели
целью дать солдатам правильное представление о теперешнем состоянии на-
|
BIGLIB
