 |
миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых
монастырей и лавр)... Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен
миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны
во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все
соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо
никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения
широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих
масс, либо по крайней мере обеспечил бы нам нейтрализование этих масс в том
смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и
полностью на нашей стороне... Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что
мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение
черносотенному (24) духовенству и подавить его сопротивление с такой
жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий.
Самую кампанию проведения этого плана я представляю следующим образом:
Официально выступать с какими бы то ни было мероприятиями должен
только тов. Калинин (Вот зачем понадобился в тогдашнем правительстве не
единственный ли дурачок. -- В. С.), -- никогда и ни в каком случае не
должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий.
Посланная уже от имени Политбюро телеграмма о временной приостановке
изъятий не должна быть отменяема. Она нам выгодна, ибо посеет у противника
представление, будто мы колеблемся, будто ему удалось запугать нас (об этой
секретной телеграмме, именно потому, что она секретна, противник, конечно,
скоро узнает).
В Шую (В маленьком городке Шуе верующие воспротивились изъятию
церковных ценностей, -- В. С.) послать одного из самых энергичных, толковых
и распорядительных членов ВЦИК или других представителей центральной власти
(лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через
одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы
он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков,
представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии
по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного
сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей... Политбюро даст
детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против
шуйских мятежников был проведен с максимальной быстротой и закончился не
иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных
черносотенцев г. Шуи, а по возможности так же и не только этого города, а и
Москвы и нескольких других духовных центров... Чем большее число
представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам
по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту
публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они
не смели и думать..."
Таким образом, основное золото России, основное ее серебро, основные
ее жемчуга, рубины, бирюза, вообще драгоценные камни, находящиеся не в
частных руках, были изъяты уже в первые годы так называемой советской
власти. В это же время были вскрыты и распотрошены все царские гробницы.
Есть точные сведения, что Свердлов и Луначарский лично присутствовали при
вскрытии царских гробниц. Считалось, что с научными целями. Но почему бы не
подождать немножко заниматься такой наукой, а заняться ею в более
спокойное, мирное время? Нет, и здесь та же алчба, та же ненасытная жажда
золота, драгоценных камней, сокровищ.
Досталась в руки богатейшая в мире страна. Мало ли было накоплено на
Урале, на Ленских приисках, навезено из Индии, из разных заморских стран.
Началось поспешное, жадное, безудержное ограбление.
Драгоценности, находящиеся в частных руках, изымались тремя этапами.
Ну, дворянские и купеческие особняки были очищены в порядке насилия, и это
было нетрудно сделать. Приходило несколько человек, опять же в кожаных
куртках, производили тщательный обыск и все уносили с собой. Можете ли вы
себе вообразить, сколько всего им тогда досталось? Потому что если
какая-нибудь маленькая Шуя, или Рыбинск, или Владимир (а таких городов
тысячи, не говоря уже о городах ранга Нижнего Новгорода, Самары, Костромы,
Красноярска, Томска, Пскова, Киева), то в каждой Шуе все равно несколько
десятков богатых купеческих особняков. А что такое купеческий особняк с
точки зрения его содержания? Ого! Фарфор и картины, дорогая мебель и иконы,
золото, драгоценные камни. Теперь прикиньте все это в масштабах страны, в
масштабах России, и вы поймете, что это была за акция, проходящая под
официальным ленинским лозунгом: "Грабь награбленное".
Итак, монастыри и церкви, наиболее примечательные особняки и дома были
опустошены. Но нельзя было грабить каждый дом, дом среднего достатка,
обыкновенный русский дом, где все же по их тонкому чутью оставалось еще и
золотишко, и серебро, и бирюза с гранатами, и топазы с аметистами, и
бурмитское зерно. Тогда была придумана система "Торгсина". "Торговля с
иностранцами" -- так называлась эта система. Спрашивается только, кого же
надо было считать иностранцами в этой странной торговле? Задача у
"Торгсина" была одна -- выудить у населения остатки золота и драгоценных
камней. Для этого население крупных городов посадили на полуголодный паек
во всех отношениях -- и еда, и одежда, и какие-нибудь там духи. Карточки и
паек. Вобла, колючий хлеб, пшенка. А рядом -- пожалуйста. "Торгсин".
Человеческая жизнь, как во всем остальном мире. Свежие колбасы, икра,
шерстяные ткани, дорогие алкогольные напитки, тончайшая парфюмерия. Но
только советские денежки не годятся. Нужно золото и драгоценности. И пошли
русские женщины вынимать из своих ушей серьги, снимать с пальцев кольца,
обдирать с икон серебряные ризы. Поговори сейчас с любым пожилым человеком
-- как, мол, было ли что-нибудь в вашем доме?
-- Эхе-хе! -- сокрушенно вздохнет пожилой человек. -- И серебряные
подносы, и серебряные кофейные приборы, и жемчужные ожерелья, и серебряные
оклады, и гранатовые браслеты, мало ли всего.
Можете ли вы представить себе, сколько было снесено в масштабах
страны, в масштабах России? И куда же все делось?
Осталась деревня, где "Торгсины" не действовали. Там этот вопрос
решался гораздо проще. При помощи милиции брали мужика, сажали его в тюрьму
и держали до тех пор, пока он не рассказывал, где у него спрятаны золотые.
Много монет, может быть, и не было, но все же, поскольку золотые деньги
свободно обращались в России, оседали они и в избах, ну, хоть по пять
кружочков. А у кого и побольше. Находилось на каждую деревню по два-три
мужика, у которых этих кружочков было по два, по три десятка. Мелочь, но в
масштабах огромной страны?.. Впрочем, согласимся, что это было уже
крохоборство. Но не могли, не могли они допустить, чтобы хоть где-нибудь
уцелел золотой кружочек не в их руках!
Посмотрите, как быстро сместились все понятия. Черчилль как-то сказал:
"Если большевики укрепятся в России, то начнется полоса таких насилий и
такого беззакония, которых человечество не знало с начала своей истории".
Примерно так. Разве мыслимо было еще несколько лет назад, чтобы в России
сажали в тюрьму за то, что у человека есть золотые деньги? И насильно эти
деньги отбирали. Не давая за это ни коровы, ни овцы, никакой компенсации.
Отбирали так, чтобы человек радовался, что хоть остался жив.
И при чем здесь диктатура пролетариата? И при чем здесь
рабоче-крестьянская власть? Ни пролетариат, ни крестьяне это отобранное
золото и в глаза не увидели. Пролетариат сам до сих пор получает бумажные
деньги, которые только условно называются деньгами. Наши бумажки не
котируются, как известно, ни в одной стране мира. Даже и в Москве, проходя
мимо магазинов для иностранцев, то есть мимо "Березок", пролетариат должен
облизываться на нормальные, соответствующие двадцатому веку товары,
которыми пользуется весь мир. Так удивительно ли, что свою жалкую трешку, с
которой не сунешься в магазин с хорошими товарами, работяга без жалости
пропивает около дверей в другие, невалютные магазины, скинувшись на троих.
Вот и вся его диктатура.
Параллельно с изъятием ценностей шло уничтожение художественных,
материальных и исторических ценностей уже не с целями грабежа, но просто
ради уничтожения. Ради того, чтобы прошлое России, история России не
напоминали бы о себе своей красотой, для того, чтобы художество каменщиков
не напоминало о гении народа, а исторические памятники о его славе, о его
победах, о его пройденном уже в веках пути. Оголить народ, обезоружить его,
ослепить, в конечном счете ограбить его, но уже эстетически, исторически --
духовно. Народа быть не должно. Должно быть население. Не должно быть и
ничего такого, следовательно, что напоминало бы народу о том, что он народ,
да еще великий. Здесь надо оговориться. Процесс, о котором идет речь,
перешагнул через 1924 год. Этот процесс продолжался и позже. Все дело в
том, что Сталин, захватив власть в стране в свои единоличные руки, первую
треть своего правления еще добросовестно и точно исполнял предначертания,
которые ему достались от предыдущих правителей, и действовал еще по
доставшимся ему планам. В частности, он осуществил план коллективизации,
придуманный и разработанный Троцким, но этому свое время. А пока вернемся к
тому, что по всей России прокатилась волна неслыханных и невиданных
разрушений. Монгольское нашествие -- светлый сон по сравнению с тем, что
обрушилось на Россию.
Надо наметить несколько линий, по которым шло разрушение. Не по всем
же линиям оно шло. Водокачки, например, паровозные депо никто не трогал,
равно как и нефтяные вышки, железнодорожные насыпи, мосты через реки, хоть
это все и досталось от "проклятого прошлого", было построено царскими
инженерами, хоть транссибирскую железнодорожную магистраль закладывал лично
Николай Александрович, цесаревич, будущий Николай II, который ездил для
этого во Владивосток и вынул там для этого первую лопату грунта.
И пароходов, ледоколов царских не взрывали, а только переименовывали.
Например, ледокол "Ермак" (кстати сказать, единственный в мире в то время)
становился ледоколом "Красиным". Линкоры "Севастополь", "Гангут" и
"Петропавловск" соответственно именовались "Октябрьская революция", "Марат"
и "Парижская коммуна". Волжские купеческие пароходы с многочисленными
разнообразными названиями превращались преимущественно в "Володарских" и
"Урицких". Они шлепали колесами до недавних пор, а может, кое-где по
какой-нибудь Печоре шлепают еще и сейчас.
Но вот почти в каждом селе (а уж в пяти-семи километрах друг от друга
обязательно) по всей России стояли замечательные усадьбы, красивые,
просторные дома, иногда более скромные, но все же с анфиладами комнат, с
паркетами, с колоннадами и мезонинами, а часто -- дворцы. Если накинуть
хотя бы на европейскую часть России сетку с величиной ячейки, ну, пусть
хотя бы в десять километров, то сколько же десятков тысяч получится этих
усадеб, этих "ампиров", "русских классицизмов" или, может быть, не совсем
стильных, но замечательных, красивых и дорогих домов? Тысячи и десятки
тысяч. Они, во-первых, были действительно красивы и теперь определяли бы во
многом наш пейзаж. Такой дом бывал окружен ухоженными парками, садами,
цветниками, оранжереями, системами прудов. Поэтому сама земля производила
впечатление (и производила бы теперь) благоустроенной и ухоженной земли, в
то время как сейчас она производит впечатление земли истерзанной и
замусоренной.
Во-вторых, если их были десятки тысяч, если каждый дом стоил бы по
теперешним ценам, ну, хоть тысяч сто, то получаются уже миллиарды.
В-третьих, в каждом доме стояла дорогая мебель, зеркала, висели
люстры, были в обиходе фарфор, фаянс, бронза, старое стекло, изразцы,
гобелены, иконы, часы, рояли, арфы. А все это новые миллиарды. (25)
В-четвертых, в этих домах хранились большие ценные библиотеки.
Надо сказать, что с точки зрения исполнительской тут поработали и сами
русские мужички. Тут подчас ни латыши, ни евреи, никакие другие
интернационалисты не участвовали. Конечно, в стране был создан
соответствующий климат для разрушения и ликвидации этих усадеб. И климат
этот был распространяем из центра, когда все эти ценности, вся эта красота
были поставлены вне закона, так что кому только не лень, тот и мог их
громить, грабить и разорять. Но непосредственные руки, которые прикасались
к книгам, картинам, скульптурам и роялям, были чаще всего свои же, русские
руки.
Не надо думать, что все эти усадьбы смела волна народного гнева, как
это теперь хотят изобразить. Эти усадьбы пережили и момент революции, и
гражданскую войну. Лишь постепенно дошел до них ряд. В самом деле -- стоит
на отшибе от деревни большой запертый дом, в который не составляет никакого
труда проникнуть, разбив окно, а то и сорвав замок. Да уж найдется
какая-нибудь лазейка. Опять же не шли всей деревней, но находилось два-три
догадливых мужика, чаще всего лодыря и негодяя, которые делали первый шаг в
разгроме усадьбы, воровали оттуда первые вещи. А потом уж начинался
процесс, так сказать, выветривания, который продолжался до тех пор, пока не
оставался на месте бывшего дома один фундамент.
Не так давно я побывал в Шахматове, бывшем имении Блока около
Солнечногорска. Сожжение этой усадьбы с легкой руки Маяковского стало как
бы символом революции. Помните, наверное, как Маяковский встретился с
Блоком в Петербурге около костра в первые дни революции.
-- Ну как? -- это Маяковский спрашивает Блока.
-- Хорошо, -- отвечает Блок, а помолчав, добавил: -- У меня библиотеку
сожгли в усадьбе.
И в этом, дескать, весь Блок, его раздвоенность, его классовая
неполноценность. Вот и выходит, что библиотеку и усадьбе Блока сожгла
именно революция, то ли пролетариат, то ли его союзник -- крестьянство.
Но я расспросил на месте и узнал, что Шахматово сожгли два брата --
|
BIGLIB
