 |
Дышит запахом меда и роз.
Я утих. Годы сделали дело,
Но того, что прошло, не кляну.
Словно тройка коней оголтелая
Прокатилась во всю страну.
Напылили кругом. Накопытили.
И пропали под дьявольский свист.
А теперь вот в лесной обители
Даже слышно, как падает лист...
Таким сборищем, таким Клондайком от искусства и была Москва двадцатых
годов. Поддерживалось во всех этих "Стойлах Пегасов", ЛЕФах, "Ничевоках",
во всех этих поэтических тавернах либо то, что открывает широкие
возможности для несусветной халтуры, либо посредственное, вроде Казина и
Безыменского с Жаровым, конкуренции которых можно было не опасаться.
Теперь представьте, как могли себя чувствовать среди этого сброда
истинно талантливые люди вроде Есенина.
Пути борьбы с ними могли быть разными. Булгаков получил триста
восемьдесят ругательных, оплевывающих статей в разных газетах и журналах.
Маяковский, приспособивший свой талант к обстановке и вообще
приспособившийся к среде, даже вросши в нее через Бриков, призывает сажать
в зрительный зал МХАТа своих людей в количестве человек двухсот, которые
нарочно освистывали бы спектакли по пьесам Булгакова.
Из Есенина путем сплетен и анекдотов создали образ хулигана и
алкоголика.
Судьба Есенина, конечно, оказалась вдвойне и втройне трагичной.
Взглянем на это чуть-чуть повнимательней.
Что такое был Есенин, когда он впервые появился на поэтическом
горизонте и когда его, как неожиданно засверкавший самородок, представляли
царской семье и самому государю? Это был светлый отрок с певучими светлыми
стихами. Его образовала рязанская природа, русский деревенский быт и во
многой степени странствия вместе с любящей его бабкой по российским
монастырям. Недаром нельзя почти найти стихотворения у Есенина, в котором
не встретилось бы хоть одно слово из религиозного, церковного,
монастырского обихода:
"И березы стоят как большие свечки..."
"И под плач панихид, под кадильный канон..."
"Церквей у прясел рыжие стога..."
"У церквей перед притворами древними
Поклонялись Пречистому Спасу..."
"Пели стих о сладчайшем Исусе..."
"Не заутренние звоны, а венчальный переклик..."
"Матушка в Купальницу по лесу ходила..."
"Ходит милостник Никола
Мимо сел и деревень..."
"Он идет, поет негромко иорданские псалмы..."
"Колокол дремавший разбудил поля..."
"Собирал святой Егорий белых волков..."
"На краю деревни старая избушка,
Там перед иконой молится старушка..."
Не надо думать, что эта, так сказать, религиозная терминология свойственна
только ранним, юношеским стихам Есенина. Открываем том второй. Первая же
строка:
"Господи, я верую,
Но введи в свой рай..."
"Он придет бродягой подзаборным,
Нерушимый Спас..."
"О Матерь Божия,
Пади звездой..."
"И пас со мной Исайя
Моих златых коров..."
"Вечер синею свечкой звезду
Над дорогой моей засветил..."
"Заря молитвенником красным
Пророчит благостную песнь..."
И это не говоря уже о целых поэмах и стихах: "Иония" "Преображение",
"Пантократор", "Сорокоуст", "Иорданская голубица", "Сельский часослов".
Берем, наконец, самые далекие, казалось бы, от всего этого стихи его
наиболее зрелого периода, тех самых двадцатых годов.
"Душа грустит о небесах..."
"За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берез..."
"Словно хочет кого придушить
Руками крестов погост..."
"Словно мельник, несет колокольня
Медные мешки колоколов..."
"Твой иконный и строгий лик
По часовням висел в Рязанях..."
"И молиться не учи меня, не надо..."
"На церкви комиссар снял крест,
Теперь и богу негде помолиться..."
"Стыдно мне, что я в бога не верил,
Горько мне, что не верю теперь..."
"Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать".
Как и всюду в этих записках, как на каждой их странице, оставим читателю
возможность самому искать и находить примеры, факты и документы,
подтверждающие правильность нашей мысли. Берите любой томик Есенина, всюду
вы будете находить слова "панихида, свеча, паперть, молитва, икона,
церковь, часовня, благовест, крест. Божья Матерь...".
И вот этот-то, не побоюсь повторить еще раз, отрок светлый, пришедший
от росы, от цветов, от колоколен, выглядывающих из ржаных полей, от добра,
оказался вдруг (опять же повторяю) в Клондайке от искусства, в Москве
двадцатых годов, из которой Давид Бурлюк шлет телеграммы своим друзьям в
Одессу: "Приезжайте, можно сделаться знаменитыми".
Белый голубь среди воронья. Пытался приспособиться. Несколько человек
объявили себя имажинистами -- в духе времени. Видно, вне группы тогда
совсем нельзя было существовать. "Ничевоки", "Лефовцы", "Собачий ящик",
"Конструктивисты". Придумали и эти себе отличительную мету -- самодовлеющий
образ. Но никакого имажинизма, конечно, не было. Был только поэт Сергей
Есенин, пытавшийся инстинктивно приспособиться к духу времени.
И еще одна форма его реакции на окружающую обстановку. Белый голубь
нарочно начинает пачкать и чернить свое белоснежное оперение, а то и
выщипывать его, чтобы стать похожим на всех. Он чувствовал, что тут не
просто пьяные поэтические таверны, развивающие дух стяжательства,
конкуренции, не просто вакханалия дорвавшихся до жирного пирога бродяг, но
что тут за всем этим организованная и злая сила, против которой даже не
знаешь, как стоять, ибо ее вроде нет, но она есть. Ее вроде не увидишь, не
почувствуешь, не материализуешь в единый образ, но она всюду, в каждой
газетной строке, в каждой реплике, в каждом злорадном смехе. Тогда так. Вы
такие, а мы тоже такие! А вы пить, как я, умеете? И на чем хлеб родится,
знаете? Вы жрете его, а мы ведь его того-с, навозом-с. Вас Троцкий с
Зиновьевым поддерживают, а меня московские урки любят! Ты меня в газетной
заметке уязвишь, а я тебе в морду дам!
Разве не пьянствовал Михаил Светлев? Ежедневно, до самой больницы пил
Ярослав Смеляков. Пила Ольга Берггольц, пил Василий Федоров, мертвую пил
Панферов...
Я вам назову сейчас десятки своих собратьев-писателей, которые пьют
(не исключая и себя, грешного, разумеется), но ведь нет же, не было славы,
что Светлов -- алкоголик, хотя напивался ежедневно. А про Есенина
подхватили: алкоголик, да еще хулиган.
Но все это преувеличение и вздор. Это ведь делается очень и очень
просто. Свалился в конце вечера Светлов в ЦДЛ, уснул в кресле в фойе, а ЦДЛ
пора закрывать. Сейчас Роза Яковлевна или Эстезия Петровна звонят и
вызывают такси. Бережно усаживают Светлова, говорят водителю адрес, либо
вызывают по телефону жену, сына, а то и сами проводят домой. Шито-крыто.
Уснул в таком же положении Вася Федоров, а ЦДЛ пора закрывать. Куда
звонят Роза Яковлевна и Эстезия Петровна? Может быть, жене Васи Федорова
Ларе? О, нет. Они звонят в вытрезвитель. А в вытрезвителе Вася Федоров
очнется, будет противодействовать, выкрикивать разные слова, ему там
наподдадут, а он даст сдачи. И вот Светлев -- скромный поэт, певец
гражданской войны, а Вася Федоров -- пьяница и буян.
Тогда же не было ЦДЛ и вытрезвителей. Но разве, идучи подвыпившей
компанией по Тверскому бульвару, долго спровоцировать уличный скандал,
после которого Есенин проснулся бы в участке? Между прочим, есть
знаменательная поговорка в стихах Маяковского, там, где он впервые увидел
Терек:
...Шумит, как Есенин в участке,
Как будто Терек соорганизовал
Проездом в Боржом Луначарский.
Словечко "соорганизовал", мне кажется, стоит очень на месте.
Есть свидетельство, что Есенин каждый вечер на ночь (каждый вечер!)
мыл голову, любя свои волосы и ухаживая за ними. Скажите, способен ли
спивающийся алкоголик на подобные действия? Но главный аргумент --
количество написанного как раз в те годы, в которые -- считается -- Есенин
спивался и пропадал. В эти годы Есениным написано фактически все, что
составляет Есенина как поэта. Он писал ежегодно столько, сколько советским
поэтам не успеть за всю жизнь, не то что с похмелья, но в благоустроенных
домах творчества, питаясь творогом и кефиром.
Теперь о том, что Есенин был хулиганом. Пусть поговорят сначала его
стихи.
Ветры, ветры, о снежные ветры,
Заметите мою прошлую жизнь.
Я хочу быть отроком светлым
Иль цветком с луговой межи.
* * *
Русь моя, деревянная Русь!
Я один твой певец и глашатай.
Звериных стихов моих грусть
Я кормил резедой и мятой.
* * *
Я все такой же, сердцем я все такой же,
Как васильки во ржи, цветут в лице глаза.
* * *
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
* * *
Вот так же отцветем и мы
И отшумим, как гости сада...
* * *
Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве
И зверье, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове.
* * *
Но и все же, новью той теснимый,
Я могу прочувственно пропеть:
Лайте мне на родине любимой,
Все любя, спокойно умереть!
Выписывать можно без конца. Но можно ли предположить, что все эти стихи,
полные грусти, нежности, света и добра, написаны хулиганом? Уж до того он
был, видимо, доведен, что хоть умереть дайте спокойно, черт вас всех
побери! Нет, не дали спокойно и умереть, довели до веревки, до петли!
Впрочем, обстоятельства смерти Есенина не ясны. Как известно, петли не
было, веревка была просто замотана вокруг шеи. И была рана на виске. И
сестра свидетельствует, что уезжал он в Ленинград в хорошем рабочем
настроении.
Могут сказать, что мы сгущаем краски, рисуя обстановку в искусстве в
|
BIGLIB
