 |
колодцами, с амбарами, с погребами, с прогонами, всю ее скучивать в один
двухэтажный длинный кирпичный дом, который сразу же, словно коростой,
обрастает сараюшками, уличными фанерными уборными, в дождливую погоду
оказывается посредине жидкой грязи. А участочки, жалкие огородишки, вы им
нарезаете вдали от этого дома. Так вот я вам скажу, что в Дании
сельскохозяйственные рабочие в таких крольчатниках, какими вы пытаетесь
облагодетельствовать своих рабочих, жить бы не стали.
-- Что же предлагаете в двадцатом веке? Так за патриархальную избу и
держаться?
-- Если бы развитие деревни шло естественным и нормальным чередом,
поверьте, за пятьдесят-то лет выработался бы новый тип постройки, и
красивой, и удобной, и национального характера. Какими были бы эти дома,
сейчас сказать трудно, как трудно сказать, что вообще представляла бы из
себя Россия при естественном и нормальном пути развития. Но уж будьте
уверены, в лачугах бы не ютились. Вон в Польше, пожалуйста, частное
землепользование, земля покупается и продается. Колхозов у них нет. Так что
же, думаете, польские крестьяне живут в хижинах, в завалюхах? Ого, они себе
такие дома ставят, куда там виллам и коттеджам. Сселить бы их в ваши
двухэтажные крольчатники!
-- А все же, -- ударил последним козырем директор, -- гони нашего
работника или колхозника из совхоза, колхоза, давай ему собственное дело,
сажай его на собственную землю, он не пойдет. В город он, конечно, уедет и
пристроится где-нибудь, но своей земли не захочет и работать на ней не
будет.
...У нас получался большой вечерний прогон на машине. Было время
поговорить, и мы невольно вернулись к последнему аргументу директора.
Началась, собственно говоря, та же игра в "кувальдягу". То есть они, Кирилл
и Лиза, пытались поставить меня в тупик, сразить неопровержимыми
документами, а я должен был их удары парировать. Или иногда наоборот.
-- Так вот, Владимир Алексеевич, директор, может быть, и прав, гони
нашего колхозника из колхоза, давай собственную землю, заставляй
хозяйствовать самостоятельно, а он -- не пойдет.
-- Да, я недавно разговорился с одним. Где тебе лучше жить, спрашиваю,
раньше, когда ты хозяйствовал самостоятельно, в единоличном хозяйстве, или
теперь в колхозе?
-- Теперь, Лексеич, мне не в пример лучше.
-- Чем же?
-- Так ведь как же? Раньше солнышко еще не вышло, а я уж на полосе,
бороную или пашу, или, скажем, жнитво.
-- А теперь?
-- А теперь я высплюсь, позавтракаю, не торопясь покурю и в восемь
часиков на работу. Пока придешь, пока тары-бары, глядишь, обеденный
перерыв. Ну, в обед мы с мужиками скинемся, без этого нельзя, разольем на
троих. Считай, и весь рабочий день кончился.
-- Да много ли сделаете?
-- А это уж сколько сделаем. Об этом пусть у председателя голова
болит.
Да, народ избалован, но не хорошей жизнью, а возможностью жить,
работая кое-как. Пусть он живет кое-как, но и работает кое-как. У народа
развились иждивенческие тенденции. Не так давно Хрущев провел кампанию
ликвидации частных коров. Колхоз скупал у колхозников частных коров и тем
самым иллюзорно увеличивал колхозное поголовье. В государстве коров не
прибавилось, только перекочевали они из одного помещения в другое. На эту
кампанию даже искусство поработало: читайте пьесу Макаенка "Лявониха на
орбите" или смотрите фильм по этой пьесе "Рогатый бастион". Одним словом,
кампания. Дескать, свою корову продай в колхоз, а сам молоко будешь
покупать в колхозе. Потом эта кампания отменилась. И что же? Продавшие
коров не захотели ими снова обзаводиться, отвыкли. Рано вставать не надо,
доить не надо. Пусть другие заботятся, а я и так проживу. Одна крестьянка
мне даже пословицей ответила: "Эх, Владимир Алексеевич, конечно, своего
молока у меня теперь нет. Но что не допью, то досплю".
Так и тут. Да, может, и не все теперь пошли бы опять на землю, на
самостоятельное крестьянствование. Но это точно так же, как поросята с
колхозной свинофермы, вероятно, не пошли бы жить в лес. Там ведь о
пропитании заботиться надо, корм добывать, думать о самосохранении. А здесь
думать не надо. Наряд дадут, зарплату выдадут. Точно как и на свиноферме:
худо-бедно, а свинарка в определенное время покормит. А лес? Лес -- это
страшно, это ведь самостоятельно надо жить. А жить самостоятельно, без
кнута и без пряника, то есть без обещания лучшей жизни в недалеком будущем,
они отвыкли.
Между прочим, точно так же, как я, советский литератор, не хотел бы
оказаться вдруг за границей. Говорят, там -- свобода. Может быть, и так. Но
я отвык от самостоятельной борьбы за существование, у меня инстинкты
притуплены. Я уж без Союза писателей, без Маркова да Ильина как-то
неуверенно бы стал себя чувствовать. Где уж мне бороться за существование.
Я отвык. Я тоже на свиноферме. Крышей над головой обеспечат, с голоду
умереть не дадут.
Но все-таки я не верю. Если бы разрешили сейчас уходить из колхоза с
наделом хорошей земли, вроде как на отруба при Столыпине, не все бы сразу,
а постепенно бы потянулись. Если же нет, то надо считать, что народ мертв,
что народа уже как такового и нет, а есть миллионы рабов, есть
многомиллионное, потерявшее даже и понятие о достоинстве личности, о
национальном достоинстве и вообще о человеческом достоинстве население
страны.
-- Вы часто употребляете такое понятие, как "насилие" и даже
"оккупационный режим". Мы с Лисенком согласны, что насилие было. Отбирались
дома, конфисковывалось имущество, людей отправляли на Соловки или в другие
лагеря и там истребляли. Кстати, дополнительная кувальдяга. Может быть, это
было все-таки не планомерное, расчетливое истребление русских генов, не
преднамеренный геноцид, а азарт борьбы? Вы нас или мы вас. Кто кого? И речь
шла не о русских именно, а о врагах революции?
-- О нет. Илья Сельвинский, поэт очень близкий к Троцкому (а уж
наверное, посмеиваясь и потирая руки, обсуждали и течение дел в стране, а
не только стишки), откровенно и цинично написал в одном стихотворении...
Интересно, как вы мне объясните его жуткие слова:
Мы знаем язык объективных условий,
Мы видим итог концентраций.
Мы взвесили, сколько литров крови
Нам придется истратить.
Ну вот, печатается в каждом издании Сельвинского. Скажите же мне, о каких
итогах идет речь? Каких концентраций? Да очень просто. Страна бурлит,
бродит, газеты кричат у нас об одном, на Западе о другом. Там митинги, там
очереди за хлебом, там Уэллс приезжает в СССР и встречается с Лениным,
кого-то сажают, кого-то, слышно, и выпустили, то продразверстка, то
торгсины, а жизнь идет. И только посвященные знают, что во всей этой
неразберихе осуществляются заранее запланированные и целенаправленные
акции. Ну, скажем, так. Из окончивших Московский и Петербургский
университеты надо уничтожить девяносто процентов; высшего духовенства надо
уничтожить девяносто семь процентов; выпускников гимназий надо уничтожить
до восьмидесяти процентов; бывших офицеров русской армии, не ушедших в
эмиграцию, -- девяносто процентов; бывших воспитанниц пансионов благородных
девиц -- семьдесят пять процентов; бывших купцов -- девяносто пять
процентов; бывших генералов и адмиралов -- девяносто пять процентов; бывших
лесничих и агрономов -- шестьдесят восемь процентов; бывших дипломатических
работников -- девяносто девять процентов... Вот это и есть итог
концентраций.
А чью это кровь собирается литрами (а на самом деле тоннами)
расходовать Илья Львович? Не свою ли уж? В конце стихотворения, отвечая
разным верхоглядам, пророчащим гибель большевизму, а на самом деле не
умеющим трезво оценить события, Илья Львович говорит;
А мы хитро потираем ладони.
Нам чихать, у нас цифры.
Цифрами оперировать легко, если забыть, что за ними люди. А впрочем, в
положении потирающего руки приближенного Троцкого, если знать, что за
цифрами люди, то оперировать ими еще приятнее.
Но мы отвлеклись. Да. Так вот. Насчет насилия и признаков
оккупационного режима. Мы согласны, что на первых порах действительно было
насилие. Конфискации, аресты, выселения... Но теперь? Какое насилие мы
видим теперь? Рабочие ходят на заводы, служащие в учреждения, колхозники
работают в колхозах, пионеры сидят у костров, студенты учатся. Где же в
нашей жизни насилие?
-- Оно либо приняло скрытые формы, и мы к нему уж привыкли, либо
дремлет в существе нашей системы и, когда надо, показывает зубы.
Например, вот я рассказывал вам про коров, которых скупали у
колхозников. Это еще полбеды. Но незадолго перед этим была проведена
Хрущевым еще одна, я бы сказал, дикая кампания.
(А ведь надо заметить в скобках, что Хрущев -- демократ и либерал. До
него колхозник не имел права зарезать даже собственного поросенка, кроме
как с разрешения государства, а зарезав, должен был бесплатно отдать
государству свиную кожу, хотя во всем мире известно, что кожу с поросенка
снимать не надо, а надо его палить.)
Так вот, в многочисленных городах у жителей содержалось много домашней
живности, особенно в украинских городах, в шахтерских районах. Молоко, яйца
и сало не зарывались ведь в землю, а либо шли на стол, либо выносились на
рынок, то есть опять же людям. И вот "всезнайке" Хрущеву плеснуло в голову
-- всю городскую живность немедленно ликвидировать. Зачем? Почему? Кому
мешало? А черт его знает! Здравого смысла в этом не было никакого.
Наверное, кто-нибудь подсказал, что, де, много, мол, магазинного хлеба
скармливают горожане коровам, курам, поросятам. Подозреваю, что подсказали
ему насчет хлеба, скармливаемого коровам, а он стукнул кулаком по столу:
ликвидировать в городах всякую живность!
Ну и вот. Держишь ты корову, свинью, на свои деньги и, а в более
южных, украинских городах, где у каждого домика садик, как же не держать
корову, поросенка и кур? И вдруг приказ: в течение трех дней ликвидировать.
Как мы только что говорили, -- одно дело цифры, а другое дело живая
жизнь. Мне рассказывал рабочий завода "Автоприбор" во Владимире. У его
дочки Светланочки оказались слабые легкие с подозрением на туберкулез.
Положительная реакция манту. Врачи посоветовали каждый день давать девочке
козье молоко. Но где же его достать в советском городе, если и коровьего не
всегда вдоволь? Купили козочку. Эта козочка стала у них вроде как член
семьи. Светланка к ней привязалась, сам Николай ежедневно на велосипеде
выезжал за город после работы и около полотна железной дороги либо в лесу,
в кустах, нарывал кошелку травы. Держали козу в дровяном сарае. Ежедневно
два литра козьего молока целебного.
И вот приказ -- ликвидировать всю городскую живность. Коров учесть не
трудно, и их ликвидировали в течение одной недели. Кур милиция ловила
сетями. Да, да, я однажды видел эту картину. Перегородили улицу сетями и
загоняли в них кур, потому что озлобленные хозяева просто выгнали этих кур
со своих дворов на улицу -- хотите, ловите сами! Где же хваленые Гоголи и
Салтыковы-Щедрины?
Ну а козу можно и спрятать. Пусть стоит себе в дровянике, никому не
мешает. Но сосед, конечно, настукал. Как же без этого? Мы же советские
люди, самые сознательные во всем мире. Пришла милиция.
И так жалко стало эту козенку, эту Светланочкину кормилицу, а пуще
того саму Светланочку, что Николай соврал, будто козу свою он уже
ликвидировал. Милиционер поверил. Однако сосед настукал вторично. Пришли
опять. Обыскали сарай, увели. Светочка плачет, на милиционера бросается с
кулачонками. Так, по-вашему, это не насилие?
Или уже разучились понимать, где беззаконие, где закон? Оказывается,
прекрасно все понимаем. Вот заметочка в "Правде", нарочно вырвал клочок и
ношу в кармане, чтобы вам показать, да все забывал. Возьми и вслух
прочитай, а то у меня руки рулем заняты. Взяла Лиза и внятно, выразительно
прочитала:
"КОНФИСКОВАН ДОМ С. АЛЬЕНДЕ (53)
Париж, 24, ТАСС. Фашистская хунта в Чили совершила новую позорную акцию. По
сообщению из Сантьяго, хунта объявила конфискацию загородного дома, который
принадлежал героически погибшему Сальвадору Альенде. Как известно, после
захвата власти реакционная военщина осуществила незаконную конфискацию
собственности многих видных деятелей Народного единства, в том числе
выдающегося поэта-коммуниста Пабло Неруды".
Итак, вот заметочка в "Правде". Конфискация собственности, загородного
особняка, названа акцией позорной и незаконной. Значит, понимаем, что
незаконно конфисковать чужую собственность, и даже пишем об этом в
"Правде". Ну а конфискация козы у бедного Николая с завода "Автоприбор"? А
конфискация всех загородных усадеб и вообще всех усадеб в первые же дни
после захвата власти? Это, значит, законно и не позорно?
|
BIGLIB
