 |
двадцать, сорок человек, но твердых, надежных, каменных.
-- Какая группа из двадцати человек, когда у нас в стране каждый пятый
-- стукач?!
-- Осмотрительно, осторожно. Теория малых дел. Птичка по зернышку
клюет и сыта бывает. А под лежачий камень вода не потечет, нет.
-- Народ оболванен. Вон эти, демократы, вышли однажды на площадь... К
Лобному месту. Развернули лозунг: "Руки прочь от Чехословакии". Людишки
смотрят, спрашивают друг у друга:
-- Смотри-ка, "Руки прочь от Чехословакии!" Напал на нее, что ли, кто?
Немцы, что ли, напали?
Смех. Пока зеваки разбирались, кто напал на Чехословакию, подъехал
автобус, и демократов забрали.
-- Создать группу. Создавать цепь, звено к звену. Осторожно,
осмотрительно, самых верных, самых живых. Как заметил, что прощупывается
пульс, так и занимайся реанимацией, искусственное дыхание, компресс на
сердце, а то и укол в сердце. Смотришь, открылись глаза, появилась речь. А
так мы только болтаем. Вот, например, если я дам тебе книгу... Сумеешь ты
передать ее послезавтра одному из самых надежных и самых живых, на твой
взгляд, людей? Это уже будет дело. Звено к звену. Продумать систему. Каждый
знает двоих-троих. Есть же, не перевелись же, черт возьми, русские люди.
Или думаешь, одни только мы с тобой остались?
-- Я думаю, что людей много даже и зрячих, вполне живых, но все
разобщены и запуганы. В кружке из четырех-пяти человек ни один не будет
разговаривать откровенно, разве что по пьянке.
-- Ну так как? Сможешь послезавтра передать книгу одному из своих
друзей? Можешь воспринимать это как задание. А чтобы оно было действительно
заданием -- обязательно послезавтра.
Где-то боковой искрой мелькнуло, что есть в нашем государстве, есть
разница между тем, чтобы прочитать книгу самому, и тем, чтобы дать ее
почитать товарищу. Одно дело держать такую книгу у себя, а другое дело ее
распространять. И что не напрасно Кирилл настаивает, чтобы я непременно
передал кому-нибудь его книгу. Это уж -- приобщить, сделать участником,
отрезать пути.
А что же мне их не отрезать? Разве мне, все понявшему и увидевшему все
в истинном свете, мне, у которого каждый час и каждую минуту сердце
обливается кровью при мысли о России, мне, который, по моим же словам, если
бы сказали сейчас -- прыгай с колокольни Ивана Великого, и в момент шлепка
тела о землю все вспыхнет, воскреснет, воскреснет или оживет, я и секунды
не колебался бы, а бросился бы, раскинув руки... Что же мне бояться
отрезания путей? Да есть ли для меня теперь другой путь, кроме одного, если
даже он ведет к неизбежной гибели?
-- Хорошо. Завтра ты дашь мне книгу, а послезавтра я передам ее
другому человеку, но своему выбору.
-- Кровь и ненависть, кровь и пламя!
Через день, в десять часов утра, когда я только что собрался позвонить
одному человеку, чтобы условиться с ним о встрече, у меня самого зазвонил
телефон. Я снял трубку и услышал голос отца Алексея из Троице-Сергиевой
лавры. Я несколько удивился этому звонку, потому что слышал, будто между
отцом Алексеем и Кириллом пробежала какая-то кошка. О чем-то они спорили,
на чем-то не поладили, в чем-то разошлись. Я жалел об этом, думая, что
холодок их отношений падет на меня, а было бы жалко. Я полюбил бывать в
лавре в гостях у отца Алексея в той особенной атмосфере, которая хоть и
создана теперь искусственно, вроде как в оранжерее, да все-таки напоминает
атмосферу России.
На чем они могли охладиться? По репликам, по интонациям Кирилла я
понял, что РПЦ злила его своей лояльностью, ее пугал экстремизм Кирилла.
Она искала тихой мирной жизни, в то время как Кирилл требовал энергичных и
практических действий. А у тех ведь еще и саны, и должности. Скажем, ученый
секретарь академии. Достигнуто, и жалко терять. Отсюда соглашательство,
прислужничество. "Они тоже на пшене, -- клеймил Кирилл, тоже клюют с
ладони". По крайней мере, так все это выглядело в интерпретации самого
Кирилла.
И вот отец Алексей позвонил сам. Я тотчас увидел в этом промысел: как
же! Перед таким решительным шагом, который я собирался сделать сегодня,
хорошее ли это, плохое ли предзнаменование, но совпадение -- вот оно!
Помнится, я обрадовался этому совпадению.
-- Как живете, Владимир Алексеевич?
-- Вашими молитвами.
-- Молимся, молимся о вас. Постоянно молимся о вас. Давненько не
виделись, а есть потребность.
-- Так что же, мне приехать в Загорск?
-- Приехать, но не в Загорск. Я сегодня нахожусь в Переделкинской
резиденции патриарха. Это и ближе. Если можете, жду вас к обеду. Приезжайте
в час дня.
Я был убежден, что отец Алексей хочет помириться с Кириллом, и
надеялся, что я по мере сил посодействую этому. Что ж, мирить хороших людей
-- благое дело. Я ехал в Переделкино с легким сердцем, радостно
возбужденным, и всякое море казалось мне по колено. А книгу я сегодня
отдам. Пришел и мой черед выходить на линию огня. Что ж, "Я не первый воин,
не последний".
За рулем отлично читаются стихи, и я твердил два стихотворения,
пришедшиеся к случаю, так что каждая строка, каждая интонация отвечали
полностью моему настроению, состоянию моего духа, моей судьбе. И не только
отвечали -- сливались всеми точками, совпадали.
Мы, сам-друг, над степью в полночь встали,
Не вернуться, не взглянуть назад.
За Непрядвой лебеди кричали,
И опять, опять они кричат...
Опять, опять, опять... Недаром словечко "опять" пронизывает весь этот цикл
"На поле Куликовом", входящий, в свою очередь, в цикл "Родина". Опять. "И
вечный бой, покой нам только снится". Миллионы погублены, расстреляны,
брошены в грязные ямы, замучены, порабощены, растлены. Но я оказался жив.
Мы оказались живы. И вот -- опять, опять...
За Непрядвой лебеди кричали,
И опять, опять они кричат.
По пути горючий белый камень.
За рекой поганая орда.
Светлый стяг над нашими полками
Не взыграет больше никогда.
Над нашими полками... Светлый стяг... Где русские полки и где светлые
стяги? "Все расхищено, предано, продано". Но...
К земле склоняясь головою.
Говорит мне друг: "Остри свой меч,
Чтоб недаром биться с татарвою,
За святое дело мертвым лечь!"
За святое дело. За Россию. За Русь. За милую Родину истерзанную темными
силами. Да я... Господи... Мертвым лечь, если надо!..
Я не первый воин, не последний,
Долго будет Родина больна.
Помяни ж за раннею обедней.
Мила друга, светлая жена!
Тут спазм перехватил мне горло, но это был не спазм горя, не печали, но
спазм боевого восторга, точно и впрямь сейчас опять развернется надо мною
светлое знамя и я в составе головного полка вырву из ножен обоюдоострый
тяжелый меч.
Опять над полем Куликовым
Взошла и расточилась мгла,
И словно облаком суровым
Грядущий день заволокла.
Не просто суровым облаком, а тяжелым, беспросветным мраком, растянувшимся
на долгие десятилетия унылого рабского существования, влачения судьбы,
покорности и постепенного угасания.
За тишиною непробудной,
За расстилающейся мглой
Не слышно грома битвы чудной,
Не видно молньи боевой...
Тихо-то тихо, темно-то темно. Но есть еще живые люди, есть еще живые
сердца, бьется еще пульс России. "Еще польска не згинела, пока мы жиемо".
Может быть, безнадежным окажется пробудить ее от сна, а тем более
воскресить ее силы. Но. Но. Но...
Но узнаю тебя, начало
Высоких и мятежных дней!
Над вражьим станом, как бывало.
И плеск и трубы лебедей.
Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспел тяжел, как перед боем.
Теперь твой час настал. Молись!
Настал и мой час. Настала моя пора выходить на линию огня. Я погибну,
конечно, но погибну за Россию, погибну как русский. Это будет прекрасно.
Я не первый воин, не последний.
Долго будет Родина больна...
И можно было не повторять уж последующих, завершающих строк, они и так
звучали, пели, ликовали во мне.
Может быть, я и не повторял их вслух, но все это во мне и вокруг меня,
и этот послушный руль, и эта скорость, и этот поворот дороги, после
которого вспыхнула вдруг на горе златоглавая патриаршья церковка, все во
мне и вокруг меня были одни эти строки, одна эта пронзительная и омывающая
радость, и все грядущие муки, и саму грядущую насильственную смерть
превращала в радость эта нота:
Помяни ж за раннею обедней
Мила друга, светлая жена!
...........................................
И когда наутро тучей черной
Двинулась орда,
Был в щите твой лик нерукотворный
Светел навсегда!
Бывшее, шестнадцатого еще века, подмосковное именьице бояр Колычевых
чудесным образом уцелело и сохранилось. И главное не было передано под
какую-нибудь МТС, а было отдано патриархии как подмосковная резиденция
патриарха всея Руси, вроде загородного дома или дачи.
Образовался еще один крохотный оазис, обнесенный не очень высокой,
всегда свежепобеленной стеной. Въездные ворота в имение - парадные, с
витиеватыми башенками, за ними уж там, на самой территории, терем-теремок.
Обелиск перед ним с именами всех бояр Колычевых, маленькое кладбище с
несколькими крестами, служебные постройки - кухня, квасная, погреб и
прочее. Сад на всей территории, пруд среди сада, заросший кувшинками. А
церковь так стоит, что есть в нее вход с улицы для всех прихожан, но есть и
с территории - через узкую боковую дверь. Но, конечно, в тереме у патриарха
своя домовая церковь, где никогда не гаснут лампады мерцанием золоченых
окладов перед ликами древнего письма. Если идти со стороны станции вечером,
то поверх ворот виден верхний этаж терема, и тогда поймешь, что за
стрельчатыми окошками в глубине дома мерцают тихие негасимые лампады.
После обеда мы пошли прогуляться по саду и, отойдя подальше от дома,
от людей, от милиционера, который всегда дежурит на территории, сели на
лавочку перед прудом. Я почувствовал, что отец Алексей сейчас заговорит о
важном, зачем и позвал меня, но все же я не мог предчувствовать, каким
обухом по голове припасено меня оглушить.
-- Вот, Владимир Алексеевич, я возьму быка за рога. Мы, конечно, не
государство в государстве, и у нас своей разведки нет, но хорошие люди есть
всюду. Хорошие люди уверяют нас, что Кирилл Буренин со всех сторон окружен
чекистами и провокаторами... Я не хочу сказать (а это пришлось бы
|
BIGLIB
