 |
скоро сглыхали в застарелой тишине. В волостном нашем селе были мужики,
путавшие Керенского с Родзянкой. А бабы и подростки вовсе именами не ин-
тересовались.
Но в зиму бурливого тысяча девятьсот восемнадцатого большевистская
тревога властно разворошила и низкорослый город, и весь уезд. С этой
тревогой пришло имя "Ленин".
Пришло и прошло не только по большаку с телеграфными столбами. Про-
никло на хутора и в зимовки. Ни одного из жителей уезда, разных по кро-
ви, по достатку, по мыслям не оставило теплохладным.
И о нем, далеком, не только всероссийского, но и мирового масштаба, в
этом глухом, разношерстном уезде сложились сказания. В богатых казачьих
станицах, в селах, где верховодили многоземельные старообрядцы, у сек-
тантов, сумевших нажиться в общинном землевладении и приобрести под ру-
кой отдельные собственные поля и пашни, эти сказанья пропитаны той высо-
кой степени ненавистью, какую внушает только большой и сильный враг, ко-
торая звучит уже, как экстаз уважения. Им мало казалось в сказаньях об-
винять его в корыстных расчетах. Они создали легенды о нем по библии,
как о существе мистического сверхчеловеческого мира. Я слышала старооб-
рядцев и сектантов, вдохновенно кричавших наизусть целые страницы биб-
лии, утверждавшие за Лениным число зверя, число шестьсот шестьдесят
шесть, число антихристово.
Сектантский наставник, чернобородый, властный мужик, на сходке в на-
шем бывшем волостном правлении, кричал об языке подписанных Лениным дек-
ретов. Он от имени пророка Исайи страстно грозил всем, повторяющим сок-
ращенные слова указов: "Не увидишь больше народа с глухой невнятной
речью, с языком странным, непонятным!". И эти сокращенные слова называл
ленинскими.
Другой сектант, по ремеслу шорник, на митинге уже в самом уездном го-
роде, вздергивая седоватую, бобриком стриженную голову, взмахивал руками
и кричал из писания уж в защиту Ленина. О том, что он по писанию посту-
пает, отнимая "жирные пажити богатых": "Ибо горе им, прибавляющим дом к
дому, поле к полю, так что другим не остается места, как будто они одни
поселены на земле". Ленин для него был носителем справедливого священно-
го гнева, осуществляющим предсказанное пророком Исайей. В старообрядчес-
ком поселке Карагай сухощавый, красновато-рыжий, наследственный кержак
Болдин тоже по писанью, фанатично, как все из этого писания, принял Ле-
нина.
Записался в партию, надел винтовку, стал носить наган без кобуры. И
на каждом сходе грозно размахивал им и кричал утверждающие правильность
политических деяний Ленина тексты. Из этих выступлений, из споров о "бо-
жественном" и Ленине вместе - создалось много сумбурных, но пафосных
рассказов о нем в уезде. Разного настроения, различного к Ленину отноше-
ния, но равно горячих. От вдохновенья художественно-ярких. Никто не ос-
тался теплохладным. Безземельные "квартиранты", малоземельные поселенцы,
батрачье, беднота русская, мордовская и башкирская создали о Ленине це-
лые былины. В этой статье, спешной и взволнованной, которую пишу в час,
когда еще не закрыта Ленина могила, я не могу многого вспомнить. И не о
своих мыслях - о нем пишу. Я пишу о глухом уездном, где застревали и
сгасали имена. И где вдруг одно большое осталось жить. Осталось и чудес-
но расцветилось редким и редкостным мужицким вдохновением. Более точно и
ярко я вспоминаю один рассказ.
На хуторе, по пути в город, я слышала его. За сто сорок верст, в бу-
ранную зиму тысяча девятьсот восемнадцатого, ехал за новостями в город
мужик Никита Минушев. И прихватил меня с собой. Обжигающий, холодный ве-
тер и колючая поземка заставили нас еще до сумерок свернуть к ночлегу. В
избе у знакомых Минушева, на расшатанной деревянной кровати, на деревян-
ных скамьях у стола за прозеленевшим самоваром, оказалось много свернув-
ших с дороги путников. Тоже хозяевам знакомцев. Тоже - за новостями в
город, не боясь переметенной бураном дороги. До темноты оглядывали друг
друга затаенными мужицкими глазами. Обменивались утвержденными, как обы-
чай, при встречах сообщениями о ценах на хлеб, об отсутствии товаров и
очень сторожко о новых порядках. Но в час, когда от нечистоплотной му-
жицкой одежды, от дыхания сбившихся в маленькой избе людей начал туск-
неть и мигать огонек пятилинейки под потолком, разговорились бабы. И су-
хощавая серолицая хуторянка, с пеплом седины на выбившихся из-под бабьей
повязки волосах, с выцветающими черными глазами, рассказала не спящим
сказку про Ленина. Как Ленин с царем народ поделили:
"Вот приходит один раз к царю Миколашке самый главный его генерал.
"Так и так, ваше царское величество, в некотором царстве, в некотором
государстве объявился всем наукам обученный дотошный человек. Неизвест-
ного он чину-звания, без пашпорту, а по прозванию Ленин. И грозит этот
самый человек: на царя Миколая приду, всех царевых солдатов одним словом
себе заберу, а генералов всех, начальников, офицеров-благородию и тебя,
царь Миколай, в прах сотру и по ветру пущу, слово такое есть у меня".
Испугался тут Миколашка-царь, ногами вскакнул, руками всплеснул, громким
голосом воскричал: "Отпишите скореича человеку тому, чину-звания неиз-
вестного, без пашпорту, а по прозванию Ленину, пусть не ходит с тем сло-
вом на меня, не крушит в прах меня, генералов моих, начальников, офице-
ров-благородию, а за то отдам я человеку тому полцарства моего!". Набе-
жали тут к царю люди ученые, скоро-скоро, с задышкою, обточили перья
вострые, отписали тому Ленину: "Так и так, не ходи ты, Ленин, на царя
Миколая со словом твоим, а забирай себе полцарства Миколаева без бою,
без ругани". И мало ли, много ли, а в скорости прислал ответ письменный
тот человек, чину-званья неизвестного, без пашпорту, а по прозванью Ле-
нин. И отписывает Ленин царю-Миколашке: "Так и так, прописывает, согла-
сен я получить от тебя, царь-Миколашка, половину царства твоего. Только
отписываю я тебе уговор, как мы делиться с тобой станем. Ни по губерням,
ни по уездам, ни по волостям. А вот как, прописываю я тебе, на какую де-
лежку с тобой я согласен, и чтоб без никаких больше разговоров. Забирай
ты себе, царь-Миколашка, всю белую кость: генералов, начальников, офице-
ров-благородию со всеми их отличьями, со всеми чинами, крестами, наград-
ными аполетами, с супругами благородными, с детями их белокостными. Гос-
подинов-помещиков со всем их богачеством, с одежей шелковой и бархатной,
с посудой серебряной позолоченной, с супругами ихними и с отродием. За-
бирай себе купцов с товарами ихними, с казною несметною, и из банков пу-
щай заберут всю казну свою. Забирай себе всех заводчиков и с казной, и с
машинами, и со всем их заводским богачеством. А мне отдавай всю черную
кость: мужиков, солдатов, фабричных, с немудрящей ихней шараборой.
Только скот на племя оставь, поля травные да землю-родильницу для па-
хотьбы". Прочитал письмо Миколашка-царь, заплясал ногами в радости, заш-
лепал в ладошки в веселости и приказал своим генералам, офицерам и на-
чальникам: "Сей-же-час отпишите тому Ленину на все полное согласие. И
какой же он есть всем наукам обученный, слово тайное знающий, коль от
всей казны несметной моей, от товаров купеческих, от припасов помещичьих
отказывается, а забирает себе черную кость безо всякого способия. А на
тую казну мы себе другую черну кость наймем, из тех нанятых в солдаты
заберем, и будем жить опять в спокое да в богачестве". Набежали тут
опять к царю спешно-спешно, с задышкою, многие люди ученые, обточили
перья вострые, отписали тому Ленину царево согласие. А насчет надсмешки
и не гукнули, чтоб не одумался, не пошел на них с тайным словом своим. И
мало ли, долго ли, а в скорости наезжает тишком-тихонечком тут Ленин к
своим солдатам, мужикам и фабричным. А царь с костью белою уж подальше
отъехали. Глядят мужики, солдаты, фабричные, а приехал к ним простецкий
хрестьянский человек и говорит им: "Товарищи, здравствуйте". Куда глаз
хватил, всех за ручку подержал и объявил громким голосом: "Буду с вами я
в одном положении, как есть мы теперь товарищи. Только вы меня слушай-
тесь, я всем наукам обученный и своих товарищев на худое не выучу". Сол-
даты по солдатьей своей выучке сейчас: "Точно так, товарищ Ленин, слуша-
юсь". Фабричные, городской народ грамотный, со сноровкою тож ему не пре-
кословили. А мужики изобиделись, что в расчете просчитался он, зашумели,
загалдели, задвигались: "За что, про что опустил из рук казну и бо-
гатство несметное? Разделил бы нам, мы бы в хозяйстве поправились". Зас-
меялся тут Ленин, головой качнул и сказал им в ответ такое слово: "Не
галдите, не корите, забирайте землю-скот и хозяйствуйте. А там будет де-
ло видное. Не хватило бы казны той про вас, как есть вас многие тысячи,
а белой кости малые сотенки. А нащет того, чтобы всю белую кость совсем
со света свести, то слово я знаю, еще неполное. Не докумекал маленечко.
Но есть у меня другое, достоверное на всю черную кость по всей земле.
Как скажу его, нигде белая кость не найдет себе ни солдатов, ни работ-
ничков. Все под мою руку уйдут, а от их откажутся. И как есть они не до-
бытчики, а прожитчики, то им долго на белом свете не выстоять". И мало
ли, долго ли, а в скорости, как сказал, и приключилось так. Прискакал
верховой к Ленину, привез ему известие от Миколашки-царя. И отписывает в
том известии Миколашка-царь: "Так и так, Ленин, надул ты меня. Взял себе
всю черную кость, а мне отдал не добытчиков, а прожитчиков. Генералы
мои, офицеры-благородия, как кони стоялые без солдатов нашинских. Только
пьют, едят да жир нагуливают. Господины-помещики все припасы свои уж по-
канчивают, одежу из сундуков донашивают, без опаски изорвали всю, поза-
мазали. Проторговались купцы мои, без мужиков некому им товар свой лежа-
лый сбывать. Заводчики мои все машины посбивали, перепортили. Как нету
сноровки у них, по-книжному и знают, а к винту не подладят. А чужеземный
чернокостный народ на службу к нам не наймается, под твою руку прет, на
твое слово тайное. И как дошло нам дело, что хоть ложись да помирай, то
идут на тебя войной генералы мои, офицеры-благородия, чтоб отбить нам
назад к себе всю черную кость". И с того теперь война пошла промеж белой
костью да черною. Только долго белой не выстоять, как привыкли генералы,
офицеры-благородие команду на солдата кричать, войски туды-сюды передви-
гывать, а сами в войне отбиваться непривычные, как есть в их жила тон-
кая. И недолго им на белом свете выстоять"...
Погасла лампа. Храпели мужики. Бормотала спросонок баба. А худощавая
стареющая хуторянка, сидя на тулупе своем, на полу, истово, напевно, как
молитву, выговаривала смешные и трогательные слова своей сказки. У ней
были добавления и отступления, которых я не помню. Не помню точных слов,
но характер слов, содержание, ритм речи ее я помню. Как сейчас слышу.
Оттого смело воспроизвожу. Это - первая мужицкая легенда о человеке с
именем Ленин в бедном легендами уезде, где сгасала яркость многих имен.
И для меня она - убедительное свидетельство: дана была Ленину вера тугой
мужицкой души. Только о том мужик рассказывает сказы, что вошло в его
сердце и память в живых образах, чему он поверил. Оттого в печальный час
я не боюсь смешных слов простой его сказки. Этими сказками входил Ленин
в душу к мужику. И я жалею, что не могу сейчас восстановить еще один
рассказ, башкирина-подводчика. Надо тщательно вспомнить сочетанья его
слов, детали содержания и ритм рассказа. А этого сейчас мне не сделать.
Он говорил о красном тюре (начальник, господин) Ленине, который башкир
от русской жестокости и хитрости защищал. Разноплеменный состав населе-
ния часто служил причиной долгих распрей, иногда и кровопролитных схва-
ток в уезде. Равно невежественные были, равно и жестоки. Долгая их тяжба
еще не кончена. Окончится только тогда, когда придет знание, а с ним
уважение к разноверцу и разнокровцу. В этом уезде и посейчас для
большинства русских крестьян киргизин, башкирин - низшее поганое сущест-
во. Они выпьют из одной чашки с заразным, но после здорового башкирина
отодвинут брезгливо посуду. А в Ленина верили и те и другие. Я во вступ-
лении подробно выписала уезд. Для того, чтобы стало понятно: какая
яростная, какая жестокая была там схватка из-за утвержденья Октября. Не-
которые села и поселки по пять, по семь раз переходили от белых к крас-
ным. Многие хутора сметены с лица земли. Выжжены, обеднели станицы, за-
топтаны, незасеяны богатые земли старообрядцев. Умирает полуразрушенный
уездный город. Этим летом я была в нем и в селах уезда. В городе площади
и редкие тротуары поросли травой. Разрушено не меньше трети домов. Раз-
биты школы. У города нет средств ремонтировать их. В нем не ожила тор-
говля. Торгует случайным товаром одна кооперативная лавка. От многих
башкирских зимовок одно пепелище. Грозная ступня войны четко отпечата-
лась на том уезде. Нищенствуют учителя. В селах мужики позакрывали шко-
лы. Кроме войны притоптал уезд еще голод. Такой же, как в Поволжьи, и в
тот же год. Вот в этом уезде, где столкнулось столько групп и мировозз-
рений, деревянный глухой мещанский город выдержал двухмесячную казачью
осаду. При сдаче города, поддержка населения помогла красноармейцам про-
биться на соединение с главными силами армии. Этот невероятный уезд,
приявший всю страсть Октября, сохранил нерушимой веру в Ленина. Легенда-
ми она прочно утвердилась в нем, и тяжкие испытания не задушили ее. О
Ленине расспрашивали, как о своем кровном родственнике. И подробно, буд-
то каждому, побывавшему в Москве, легко знать ежедневную Ленина жизнь.
- Ну, как он там? Где живет?
- А как он нащет хлебного займу?
- Как Ленин теперь? Слышно, выздоравливает. Пищу ему всякую разреша-
ется или нет? Что он говорит? Нащет деревни что высказывает?
- А семейство его вы видали?
- Вот надо бы Ленину до сведения довести. Этот правильно рассудит.
И простое любопытство могло продиктовать эти вопросы. Простая хит-
рость научить. Но я годы жила в деревне. Знаю мужицкие расспросы себе на
|
BIGLIB
