 |
Евангелие от Фомы
Тот, кто впервые читает апокрифическое Еванге-
лие от Фомы, обычно испытывает разочарование:
столь знакомыми по канонической версии Нового за-
вета кажутся ему изречения Иисуса, собранные в
этом произведении. Однако, чем глубже погружается
он в изучение текста, тем сильнее охватывают его
сомнения в справедливости подобного впечатления.
Постепенно он убеждается, как нелегко ответить на
вопрос, что же такое это знаменитое <пятое еванге-
лие> (так поначалу называли его). Уже первые стро-
ки памятника, настраивающие на его истолкование
(<Тот, кто обретает истолкование этих слов, не вку-
сит смерти>), заставляют современного читателя за-
думаться не только над смыслом, который автор пред-
лагает открыть, но и над тем, что сам по себе этот
призыв означает, какой путь общения подразумевает,
с какого рода мышлением предстоит иметь дело, о
каких явлениях культуры и истории общества свиде-
тельствует.
Задача не может не увлечь того, кто берется
за этот интереснейший документ. На беглый взгляд
наиболее близкий (из сочинений Наг-Хаммади) к
многократно исследованной традиции о раннем хрис-
тианстве, он при внимательном рассмотрении оказыва-
ется едва ли не самым трудным для понимания.
Даже темные спекуляции Апокрифа Иоанна или
таинственной <Сущности архонтов> оставляют в конце
концов меньше места для сомнений, чем это еванге-
лие. Содержание апокрифа (<Это тайные слова, кото-
рые сказал Иисус живой и которые записал Дидим
Иуда Фома>.- См. введение) останавливает всякого,
кто занимается историей раннего христианства и его
духовного окружения. В этом сочинении, обещающем
изложение тайного учения Иисуса и отвергнутом цер-
ковью, исследователи ищут ответы на многочислен-
ные вопросы, касающиеся развития христианства
и гностицизма.
Евангелие дошло во 11 кодексе Наг-Хаммади. Оно
в нем второе по счету, занимает страницы 32. 10 -
51.26. Поскольку оно, как и следующее за ним Еванге-
лие от Филиппа, состоит из отдельных изречений, обыч-
но дают деление по изречениям, чему следуем и мы .
Памятник хорошо сохранился, лакуны почти отсут-
ствуют. Евангелие представляет собой перевод с гре-
ческого на саидский диалект коптского языка.
Как и с чего подойти к интерпретации памят-
ника? Не отправляться ли от тех немногих упоминаний
у отцов церкви о так называемом Евангелии от
Фомы, к которым прежде всего обратились исследовате-
ли? Однако изыскания, проделанные Ж. Дорессом и
А. Ш. Пюэшем и другими учеными, убеждают: сход-
ство между сочинениями, носящими то же название,
что и второе сочинение из кодекса Наг-Хаммади 11,
в ряде случаев чисто внешнее '.
Быть может, больше удачи сулит путь исследо-
вания памятника с точки зрения тех понятий и обра-
зов, которые в нем встречаются - царствие, мир, свет,
тьма, покой, жизнь, смерть, дух, силы, ангелы - и ко-
торые позволяют очертить его содержательную зону.
В зарубежной литературе этому уделено много внима-
ния. Но исчерпывает ли такой анализ возможность
понять все своеобразие памятника? Не искажено ли
в логически безупречных, более или менее однознач-
ных системах выделенное таким способом идейное
содержание? Не навязывают ли хорошо продуманные
модели большую, чем то было на самом деле, реф-
лексию оригиналу?
Есть еще один путь, приближающийся к первой
попытке отождествить памятник с уже известными
документами. Речь идет о том, чтобы выяснить, в чем
и насколько найденный текст напоминает христианс-
кую, гностическую, неоплатоническую литературу.
Этот путь, несомненно, оправдан: параллелей весьма
много, в чем убеждает большое число специальных
работ, этому посвященных. Однако он обещает лишь
частичный успех: ведь цельность документа раство-
ряется, постепенно теряется в массе безусловных и
сомнительных аналогий. И снова встает тот же воп-
рос: что представляет собой именно этот памятник,
именно такое соединение сходств и различий?
Способ аналогий хорош, поскольку в любом со-
чинении отражается сумма далеких и близких реми-
нисценций автора (или авторов). Но если одно за
другим перебирать эти отражения, то и увидим мы
только их. Цельность - вот что в конечном счете оп-
ределяет индивидуальность памятника. Характерис-
тика по терминам, взятым в контексте, делает оче-
видным, что допустимо говорить не о большем или
меньшем наборе значений, предполагающих строго раз-
работанную систему, а об ином. Открытость текста
очень велика. Слова употребляются весьма свободно,
их значение меняется, мысль движется, получая новое
содержание, по новому направлению. Здесь, разуме-
ется, тоже есть своя внутренняя логика, но это логика
не упорядоченной правилами системы, а преимуще-
ственно интуитивного творчества. Впрочем, каким бы
м-алоосознанным ни было словосочетание, существуют
границы его применения.
Установка апокрифа - поиски. Она выражена
во введении и дает знать о себе на протяжении всего
произведения. Образы и понятия повторяются, не
автор евангелия изобрел их, они были и прежде,
они привычны. Вместе с тем именно с их помощью
ведутся поиски, рождаются новые решения, создают-
ся новые картины. В то же время они сами меняют-
ся, наполняются иным содержанием, уступая свое место
другим, больше отвечающим новому смыслу.
Хотя вопрос о композиции Евангелия от Фомы
в специальной литературе разбирался, стоит вернуть-
ся к нему. Общим местом стало утверждение, что в
этом сочинении отсутствуют <следы сознательных це-
лей при построении> ~. Автор специальной статьи о
композиции апокрифа Г. Гарриет указывает на нали-
чие <ключевых слов>, скрепляюших отдельные изре-
чения '. Однако <ключевые слова> демонстрировали
чисто внешние связи, и это не помешало многим авто-
рам (Ж. Доресс, Р. Вильсон и др.) уподоблять еван-
гелие антологии. В некоторых случаях исследователи
подчеркивали внутреннюю смысловую связь между
изречениями, но обычно объясняли ее тем, что автор
сочинения брал их блоками из другого источника,
например у синоптиков.
На наш взгляд, при всем несходстве древней
мистической литературы с той античной, которая была
богата образцами диалектики и подчинена рефлексии,
Евангелие от Фомы сравнимо с сократическими
диалогами: они дают представление не о законченном
решении, а о поисках его. Это не мешает нашему па-
мятнику быть единым. Он ничуть не менее един, чем
продуманные до мельчайших подробностей (идейно
и стилистически) синоптические евангелия с описа-
ниями жизни Иисуса, связывающими текст. Это не
единство антологии. И дело не в <ключевых сло-
вах>, которые можно выделить в тексте и которые
подчас служат чисто технической цели - запомина-
нию, определяют его единство. Последовательность
изречений не случайна, она подчинена причудливому
единству экстатирующего сознания, то устремляюше-
гося новым путем, то возвращающегося к старому,
то повторяюшегося и как бы завороженного одним
образом, словом, то внезапно движущегося даль-
ше. Это то существо апокрифа, которое обнаружи-
вается, если изучаешь его не по отдельным поня-
тиям, а в целом, с его замедлениями и неожиданными
переходами, нащупывая нить, связывающую изречения
или блоки изречений, наконец, все его содержа-
ние с формой, в которую оно заключено.
Проблема построения апокрифа чрезвычайно
важна. Анализ отдельных изречений в контексте про-
изведения может помочь понять их. Рассмотрим 118
изречений, имеющихся здесь, и уделим особое внима-
ние внешней и внутренней связи между ними. Неко-
торые темы повторяются неоднократно, но всякий раз
по-новому освещены.
Евангелие представляет собой как бы беседу
Иисуса с его учениками. Несмотря на то, что большую
часть текста составляют его изречения, начинаю-
шиеся словами <Иисус сказал>, на присутствие собе-
седников указывают вопросы и реплики слушателей
(см.: 6, 13, 19, 23, 27, 29, 42, 48, 56, 76, 83, 95, 103,
108, 117), а также вопрос, обращенный Иисусом к
ученикам (14). Трижды собеседники названы по име-
нам (Мария - 24, Саломея - 65, Симон Петр - 118),
есть и безымянные персонажи: <женщина в толпе>
(83),. < [некий человек] > (76). Форма беседы придает
произведению большую свободу, позволяет затрагивать
новые темы, однако при этом наводит на мысль, что
известная внутренняя связь между отдельными из-
речениями существует.
Одна из центральных тем евангелия - проблема
жизни и смерти - сформулирована уже во введении.
Преодоление смерти, возможность <сне вкусить смер-
ти> сопряжена с задачей герменевтики - истолкова-
ния <тайных слов>, сказанных Иисусом и записанных
Дидимом Иудой Фомой.
В изречении 1, как и во введении, звучит призыв
к поискам Их завершение для человека - пережи-
вание экстатического состояния, о котором сказано
так: <...и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если
он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать
над всем>. <Ключевые слова> для введения и изрече-
ния 1: <кто обретает> (введение), <пока он не най-
дет> (1). Хотя в коптском тексте, как и в русском пе-
реводе, употреблены разные слова, смысл их один.
Тема царствия развивается в изречении 2. Ме-
няется, однако, угол зрения. Описание переживаний
человека, который нашел искомое знание и который
благодаря ему <будет царствовать надо всем>, далее
(2 и 3) уступает место изложению основ учения о цар-
ствии и пути к нему. Полемизируя с теми, кто дума-
ет, что оно может быть найдено в видимом мире (небо
или море), автор заключает изречение 2 словами:
< Но царствие внутри вас и вне вас>. Тут царствие
как нечто охватывающее одновременно и самого че-
ловека, и то, что вне его, противопоставляется пред-
ставлению о нем, связанному с материальными гра-
ницами.
|
BIGLIB
