 |
каждому дано.
-- Так мне не дано? -- печально переспросила Надя.
-- Не знаю, -- отрезал Иван. -- Но болеть ты будешь. Если
тебя устраивает подобная перспектива -- лечи!
-- А ты меня можешь научить, как лечить? -- словно
попросила она.
-- Нет, -- сказал он. -- Я этому не учу.
На этом разговор с лаборанткой в белом халатике был
исчерпан, и она, неохотно поднявшись из кресла, медленно вышла
за дверь лаборатории под всеобщее молчание.
Следующая очередь была моя.
-- Ну, а что ты хочешь? -- обратился ко мне Иван.
Я ничуть не робел перед ним и поэтому заговорил с ним не
спеша и обдуманно:
-- Хочу стать магом, -- заявил я.
Аня улыбнулась, она вообще умела улыбаться с подковыркой,
как мне казалось в последнее время. Она улыбнулась, и это сразу
же разозлило меня! Но усилием воли, коей у меня иногда хватало,
я погасил свое раздражение.
-- Магом... -- медленно, как бы обдумывая, проговорил
Иван. -- Но это же головастики! -- сказал он. -- Не правда ль,
Ань?
-- Дело в том, что Сергей сам еще не знает, что он хочет,
-- пояснила Аня. -- Ты его, Ваня, возьми к себе, сделай из него
человека.
Вошел Корщиков.
-- А! Вся нечистая сила собралась, -- сказал они
поздаровался за руку с Иваном.
Я насторожился. Фраза "нечистая сила" меня смутила, но,
все-таки, я не придал ей особого внимания, ведь открывалась
перспектива, что мною займутся, а это сильно привлекало!
Где-то через полчаса я и Иван, вместе, шагали по ледяному
тротуару, присыпанному песком, в сторону Центрального рынка.
Конечно же, можно было бы проехать и на трамвае, но нам
необходимо было переговорить. И мы, на скором ходу, весьма
деловито беседовали. Иван оказался неплохим парнем, посоветовал
мне походить позаниматься, как он выразился, "своим телом", к
одному человеку, по фамилии Долланский.
-- Он больше двадцати лет в городе ведет преподавание
своей системы, -- осведомил меня Иван о Долланском, -- он ни о
чем не знает и не догадывается. Мы, -- протянул Иван
многозначительно, -- часто используем Долланского для
восстановления своих людей. Тебе надо укрепить здоровье!
Предстоит нелегкая работа. Впереди много проблем! -- и Иван
черкнул записку, адресованную Долланскому по поводу меня.
Я принял ее с благодарностью. Еще бы! Меня катастрофически
замучили ангины и прочие простуды, силы мои таяли, нервы
находились на пределе. И вообще, я усердно вникал во все, что
говорил мой новый знакомый, человек, который как я понимал с
тайной гордостью, мой учитель...
-- Я потребую от тебя полного послушания! -- неожиданно
заявил мне Иван.
-- И в какой форме это послушание будет выражаться? --
озабоченно поинтересовался я.
-- Делать все, что я буду тебе говорить! Даже если я тебе
прикажу прыгнуть под машину! -- Мы переглянулись. -- Только
безоговорочное послушание! -- прибавил Иван внушительно. Он
словно предупредил меня о дурных последствиях.
Мне это было тяжело принять, да что там принять, я,
конечно же, никогда на свете не прыгну под машину, кто бы мне
это ни посоветовал или ни приказал!
-- Я согласен, -- сказал я Ивану "В крайнем случае, --
опрометчиво подумал я, -- всегда можно будет отойти в
сторону!".
На прощание Иван оставил мне свой домашний телефон.
Система Долланского
К Долланскому я направился вместе с Викой. Мы вышли из
автобуса на Комсомольской площади. Как меня предупредили,
занятия являлись неофициальными. Мы устремились отыскивать в
районе частного сектора заветный конспиративный дом. Еще не
было и шести часов, а на улице уже сгущалось и темнело
фиолетовое пространство.
Я твердо шел и курил, я знал, зачем я иду. Вика семенила
рядом, она постоянно поскальзывалась и потому придерживалась за
мою руку.
-- Ой мамочка!.. Ой, Господи!.. Ой, Сережа, держи, держи
меня!.. -- выкрикивала она, и я ловил ее на руки, обласкивал, и
мы снова шли дальше.
В довольно сухом тексте записки, которую написал мне Иван
в качестве сопровождения, содержалась не только рекомендация
Долланскому человека по имени Сергей Истина, но и была, в самом
конце, коротенькая приписка: разрешалось мне взять с собою, для
поддержания компании, одного хорошо знакомого мне человека, и
не более!
Вскоре черные пунктиры ледяных катков, по которым с
разбега прокатывалась Вика, увлекая меня под руку за собою,
привели нас к дому <186>105. Я навалился плечом на деревянную
калитку, и мне удалось сдвинуть ее внутрь. Мы с Викой оказались
в довольно узеньком дворе: в самом конце его желтело
электрическим светом небольшое окошко, оно горело среди
посмуглевшей фиолетовой тишины вечера...
Гуськом, по вытоптанной в снеге, затвердевшей на морозе
тропинке, по одну сторону которой белели высокие сугробы, а по
другую протягивался одноэтажный кирпичный дом, я и Вика прошли
к окошку и заглянули.
За самодельным деревянным столом у окна сидел мужчина лет
пятидесяти, с крупными, пушистыми бровями, крохотными глазками,
совершенно лысый. Он что-то вычерчивал на бумаге, разложенной
перед ним, но он сразу же почувствовал наше с Викой присутствие
за окном, поднял голову от стола и поманил нас рукою, как бы
приглашая войти в сарайчик. Я и Вика вошли.
Мы вежливо поздоровались с хозяином. Насколько я понял,
перед нами сидел Долланский собственной персоной. В сарайчике
оказалось так тесно! У стола находился еще один стул, кроме
того, на котором сидел Долланский. Вика села, а я остался
стоять.
Я протянул записку Долланскому. Он выхватил ее у меня из
рук и, торопясь, развернул.
Электрическая лампочка, висевшая с потолка на скрученном
проводе, чуть повыше его головы, отражалась в его напряженных
глазах, и потому казалось, что зрачки Долланского, словно
воспламененные фитильки, слегка как бы покачивались на
сквозняке...
В сарайчике действительно было не так уже и тепло:
Долланский сидел одетым в фуфайку и валенки поверх зеленого
спортивного зимнего костюма. Хотя, надо признаться, после
мороза под открытым небом я немножко оттаял. Возле Долланского
красновато тлела круглая электрическая плитка. Благодаря ей
здесь было не так холодно, как на улице.
Изредка до моего лица доносились порывы тепла. Тепло будто
клочками витало в сарайчике. Я улавливал очередной клочок
тепла, проплывавший где-нибудь рядом со мною, и окунал в него
лицо. Так я покачивался на месте, выполняя замысловатое
упражнение. Словно эти клочки тепла, как незримые наваждения,
заставляли меня вращаться. Неожиданно я поймал себя на мысли,
что я вроде как покачиваюсь не по своей воле! Внутренне я
волевым усилием остановил свое туловище...
Мои вращения длились несколько секунд или может быть с
минуту, но мне показалось, что протекло гораздо больше времени.
Однако Долланский всего лишь успел прочесть записку.
Он отложил ее в сторону и спокойным и деловым тоном
потребовал от меня мои данные: возраст, болезни, домашний
адрес. Фамилию он переписал аккуратно из записки. Мой формуляр
вскоре оказался заполнен.
-- Она с вами? -- обратился ко мне Долланский и кивнул на
Вику.
-- Да, в записке же указано...
-- Знаю, знаю! -- прервал меня Долланский. И он осмотрел
Вику ласково. Она даже засмущалась немного; глянув на меня,
опустила глаза.
-- Сережа, вы выйдите, пожалуйста, -- сказал Долланский.
-- Нам надо поговорить с дамой наедине. Женские секреты, знаете
ли, должны делиться на двух мужчин сегодня: что-то для мужа, а
что-то и для доктора!
-- Плох тот муж, который не знает всех секретов! -- как-то
неуверенно, но постарался съязвить я, потому что обиделся!
-- Однако плох тот муж, который знает все секреты! --
воскликнул Долланский, уловив мою обиду на лету.
-- Это почему же? -- остановился я у двери возмущенно.
-- Муж, знающий все секреты, перестает быть только мужем!
А доктор, знающий все секреты женщины, перестает быть только
доктором! -- сказал Долланский. Последнюю фразу он протянул
как-то насладительно и разулыбался, и покраснел немножко, и
глянул на Вику... -- Если не трудно, все-таки, подождите нас на
улице, -- заключил он и промокнул свежим носовым платком
испарину на своем морщинистом лбу, что меня немало удивило!
Откуда ей, испарине, взяться в холодном сарайчике?
Я подчинился просьбе, тем более что Вика посмотрела на
меня преданно и доверчиво. Видимо, ей особенно по душе было то,
что она воспринята сегодня моею женою...
Как мне не хотелось, но мне пришлось покинуть сарайчик и
снова оказаться на крутом морозе во дворе. Я встал неподалеку
от окошка. Терпеливо наблюдал, как Вика оживленно беседовала с
Долланским, последний, почувствовав мое присутствие у окна,
протянул свою мясистую руку к нему и задвинул его белой
шторкой! Теперь на ее светлом фоне раскачивались два силуэта,
видневшиеся по пояс. Меня обозлила подобная аудиенция Вики!
Силуэт Долланского почему-то приблизился к Вике: оба силуэта
замысловато перешептывались! Я топтался на месте, не спуская
пристального взгляда с них. Под моими ногами хрустел снег,
словно пенопласт. Какая-то искусственность во всей этой
ситуации поражала меня.
Вдруг я расслышал где-то там, в глубине двора, за
сарайчиком или дальше, что кто-то перешептывался.
Потихонечку я выглянул за угол сарайчика: разглядеть
ничего не удавалось и расслышать тоже! И я решил приблизиться
на несколько шагов к шепоту.
Чтобы не хрустеть, мне приходилось по несколько секунд
погружать каждый ботинок в замерзший снег тропинки. Вскоре я
спрятался в проем между задней стенкой сарайчика и забором
соседнего двора. Шепот оказался еще дальше от меня, за
поворотом забора. Теперь его хорошо было слышно, но, как я
понял, я попал на окончание разговора.
-- Все, я тебе сказал. Он уже пришел, мне пора идти...
-- Хорошо!.. Гы-гы-гы!.. Ой, Остап Моисеевич, минуточку!
Чуть не забыл!..
-- Да, я здесь!
-- Остап Моисеевич, а что я буду за это иметь? Я же могу и
отказаться, ежели... сами понимаете...
-- Ладно. Девочку я тебе обещаю, хорошую! Худенькую!
-- Из сорок пятой. Остап Моисеевич, из сорок пятой!
-- Людку, что ль?
-- Да-а, Остап Моисеевич, Людочку!
-- Ладно, договорились!
-- Остап Моисеевич! -- послышался громкий голос с другого
конца двора; кажется, голос Долланского...
-- Меня зовут заниматься. Адью, Купсик, до завтра! --
отрезал Остап Моисеевич.
|
BIGLIB
