 |
-- Адью, Остап Моисеевич, адью! -- ответили ему.
"Купсик?!" -- вспыхнуло у меня в памяти.
Тут произошло невероятное! Огромная птица пролетела пару
кругов надо мною и сарайчиком так низко, что от хлопанья ее
крыльев меня несколько раз обдало морозным ветром. Несмотря на
холод, я пропотел! Ноги у меня подкосились, сердце заклокотало,
будто искало куда спрятаться, и провалилось в живот! Черная
фигура Остапа Моисеевича промелькнула мимо меня; птица унеслась
за соседний забор, и ее мощное расплескивание крыльев стихло. Я
стоял, плечом прислонившись к забору. В памяти еще сверкали
огненные глаза и когти страшной птицы. Где-то во дворе
скрежетнула металлической защелкой дверь...
-- Сережа! -- послышался взволнованный голос Вики.
"Вика, я совсем о ней забыл", -- подумал я, оставаясь на
месте.
-- Сережа! -- уже отчаянно выкрикнула Вика.
-- Я здесь, иду! -- хрипло отозвался я.
Возле сарайчика, пока я шел, вспыхнула кем-то зажженная
лампа под шляпообразным колпаком, и ее свет обнажил пол двора.
Я вышел к сарайчику. Вика бросилась ко мне.
-- Ты что, обиделся? -- первое, что спросила она,
ласкаясь.
-- Здесь кто-нибудь сейчас проходил? -- обнимая Вику и
отвечая на ее ласки, все еще хриплым голосом спросил я. В горле
у меня перехватило и першило.
-- Да. Долланский позвал в спортзал какого-то мужчину.
-- А где Долланский? -- поинтересовался я.
Но на этот вопрос ответила не Вика, а внезапно открывшаяся
дверь в кирпичном доме. Из-за нее выглянул Долланский.
-- Молодые люди! -- крикнул он в нашу сторону. --
Проходите переодеваться, мы скоро начинаем! -- и тут же скрылся
за дверью, захлопнув ее за собою.
-- А что случилось? -- беспокойно спросила меня Вика.
-- Да так! Я подумал: "Не показалось ли мне, что кто-то
прошел мимо меня, там, в глубине двора".
-- А что ты там делал?
-- Ничего. Курил.
-- У тебя так сердце колотится, -- сказал Вика, прижавшись
к моей груди. -- Что-то случилось? А?
-- Скажи, ты что-нибудь слышала?
-- А что я могла слышать?
-- Ну, там, шум какой, хлопанья...
-- Нет. Я ничего не слышала. Я только испугалась, что тебя
нет!.. А ты слышал?
-- Что слышал? -- насторожился я от Викиного вопроса.
-- Ну, ты же сам сказал: шум, хлопанья!
-- Да нет! -- прикинулся я повеселевшим. -- Это я так
спросил, чтобы тебя попугать сейчас.
-- Проказник! В тебе еще много бесового! -- ласково
пожурила меня Вика, потрепав за щеки, и поцеловала в губы...
Переодевшись в специально оборудованных для этого комнатах
в спортивные костюмы, я и Вика вошли в спортзал. Все
присутствующие там люди тоже были одеты в разноцветные
спортивные одежды. Каждый член этого частного зала удобно
располагался на полу на своем утепленном коврике. Мы с Викой
разместились неподалеку от эстрады, с которой, как я понял,
будет вещать свою систему Долланский.
-- А ты бы смогла его узнать? -- спросил я полушепотом у
Вики, голос у меня уже успокоился и выровнялся.
-- Кого? -- удивилась Вика и огляделась по сторонам.
-- Того, которого Долланский позвал в спортзал, там, во
дворе, -- все так же полушепотом пояснил я.
-- А-а, -- поняла Вика. -- Тише, -- сказала она.
-- Почему? -- в свою очередь удивился я.
-- Он рядом с тобою, -- сказала Вика и незаметно повела
глазами в его сторону.
Я оглянулся... Позади меня, на ярко-желтом меховом коврике
сидел мужчина лет сорока -- сорока пяти, на коленях у него
лежал его крупный живот. Мужчина улыбнулся мне, неприятно
оскалившись при этом, словно передразнил меня. Потом он
облизнул свои припухшие губы. Одет он был в черное трико, на
шее повязан короткий голубой шарфик. Мужчина почесал об рукав
свой ноздристый нос и на рукаве осталась влажная полоска. Мне
стало противно, и я отвернулся.
-- Это точно он, ты не ошиблась? -- наклонился я к Вике,
спрашивая.
-- Конечно он! Не сомневайся, -- прожужжала мне Вика прямо
в ухо, и от ее нежных губ у меня по спине пробежали мурашки. --
А зачем он тебе? -- спросила она.
-- Мне кажется, я его где-то мог видеть... -- ответил я
первое, что взбрело мне в голову, и подумал про себя: "Ну и
мерзкая же рожа у этого Остапа Моисеевича! Такой со всякой
заразой может иметь дело!"
На эстраде появился Долланский. Зал шумел негромко, все
переглядывались, ожидая интересный вечер. Заговорил Долланский,
и все разговоры прекратились. Я окинул еще раз взглядом весь
зал -- на ковриках сидели в позах "полулотос" человек двадцать.
Черным пятном промелькнул передо мною Остап Моисеич, он один
среди присутствующих был одет в черное трико.
Поскольку наша группа пришла на свое первое занятие,
Долланский произнес вступительную речь. Интригующе прозвучал
его рассказ о бабуле, шестидесяти лет, что не могла и двух
шагов проделать без скорой помощи, а сейчас принимает позы
лучше, чем дипломированный йог. И все это после занятий по его
системе, системе Долланского! Он ходил по эстраде, важничал и
хвастался, как-то исподволь, не навязчиво.
Потом начались изнурительные упражнения. Долланский сидел
на эстраде на мягком фигурном стуле из дерева и присматривал за
состоянием своих пациентов. Надо отдать ему должное как
учителю! Хотя вся система и звучала по магнитофону, но
присутствие самого Долланского на эстраде в это время оживляло
магнитофонную ленту, и даже не возникала потребность, чтобы
говорил именно он. Правда, изредка Долланский останавливал
движение кассеты, хлопнув клавишей: вставлял реплики, давал
консультации, а некоторые упражнения не доверял магнитофону и
диктовал сам, живьем...
Нагрузка действительно была глубинная, рассчитанная, как
выразился ее автор: "На все тайники души вашей!.."
Я все время старался забыть о существовании позади меня
Остапа Моисеича, о страшной птице во дворе, но, все-таки
присутствие Остапа Моисеича, его взгляда в упор, ощущалось, и
это немало мешало мне сосредоточиваться, особенно поначалу.
Мы с Викой выполняли всевозможные растяжки, укладывали
тело в удивительные позы, постоянно сопровождая все это особой
конструкцией дыхания, с его обязательными задержками.
В общей сложности, занятие длилось четыре часа, из которых
мы очень долгое время не дышали. По словам Долланского, мы
копили молочную кислоту, чтобы организм проглотил ее, -- это и
была генеральная линия его системы...
По окончании упражнений мы с Викой, казалось, изрядно
устали, но когда мы вышли на улицу, то, не знаю, как Вика, но я
почувствовал, как мое тело, словно парус, будто само по себе,
стремительно продвигалось по тротуару, увлекая Вику под руку!
Это торжествовал во мне снова Человек-Ветер.
Куда девался после занятия Остап Моисеич, я не углядел. Я
все-таки забыл о нем! И это было прекрасно! Я забыл даже о
чудовищной птице!.. Забыл, потому что выполнял, учился
выполнять первое наставление Ивана: "Ни к чему не
привязывайся!"
Бурулом
На следующее утро я направился на работу. В свободно
дрейфующем настроении, не обращая внимания на уныло
раскачивающихся пассажиров троллейбуса, я, все еще ощущая
ветреный ореол вокруг себя, привычно вышел на конечной "Лесного
поселка". После вчерашнего выходного дня я чувствовал себя
хорошо. На площади, напротив моего кинотеатра, прямо на
остановке стояла парочка, парень лет двадцати пяти и девочка
лет шестнадцати. По всей вероятности девочка вышла провожать
парня на троллейбус. Оба они были изрядно пьяны. Парень был
одет по-зимнему, а девочка, видимо, жила недалеко, совсем
рядом. На ней были красные полусапожки на голые ноги, белое
короткое платьице и легкая куртка нараспашку. Девочка то и дело
подтягивалась на цыпочках, ухватив парня за шею, жадно целуя
его в губы. Я незаметно для себя приостановился. Многие,
вышедшие из троллейбуса пассажиры, тоже приостановились. Парень
грубо обшаривал груди у девочки. Он залезал обеими руками под
ее платье, и его руки крепко прижимали девочку, а она будто
пыталась слабенько вырваться из его рук.
-- Проститутка! -- выкрикнула и отплюнулась толстая бабка.
-- Надо милицию вызвать, -- начала убеждать толпу солидная
женщина лет пятидесяти.
Все женщины переговаривались и спорили между собою, только
несколько мужчин даже будто одобрительно обменивались улыбками
и короткими репликами.
-- Ну, дает!
-- Да-а!
"Вот она -- расслабленность! -- вначале подумал я. --
Может, это и есть человеко-ветреное состояние? Да нет! Скорее,
его отголосок!" -- рассуждал я про себя. Мне даже захотелось
так же вот, сию минуту, свободно и непринужденно жить, как эти
парень и девочка. Нет. Я не приветствовал их поступок! Скорее,
наоборот: считал его аморальным! Но в сокровенной глубине души,
там, где никого, кроме меня, я был солидарен этому состоянию
легкой ветрености!
Может быть, и в самом деле надо, хотя бы иногда, хотя бы
на мгновение, но срываться с цепи предопределенности? Не для
этой ли цели существовали кулачные бои когда-то?!
Интересное дело: в кинотеатре мы специально собираемся и
смотрим такие эротические сцены! А здесь, на площади, -- этого
делать нельзя! Почему?.. На экране кинотеатра можно, а на
экране жизни -- нельзя?! Где тут разврат: в кинозале или здесь,
на остановке? Там специально отснято на пленку и специально
смотрится, не разврат ли это? А здесь не специально, все
естественно, но мы возмущены! Почему мы не вызываем милицию,
чтобы арестовать кадры кинофильма, почему мы не вызываем
милицию, чтобы арестовать двух сношающихся на улице собак?..
Человек -- не собака?! Верно! Он предпочитает гнусно скрывать
свое нутро, а собака -- нет!
Учительница делает замечание ученику, чтобы тот не
приставал к однокласснице.
"И все-таки, я не отказался бы испытать подобное, хотя бы
ради укрепления духа своего..." -- подумал я и вдохновенно
зашагал в свой кинотеатр...
-- Доброе утречко, Сергей Александрович! -- услышал я
голос уборщицы Марины Ивановны, поднимаясь по ступенькам
кинотеатра.
Я остановился и повернулся лицом на голос. Марина
Ивановна, озорно улыбаясь, видимо, только что шла из-за угла
кинотеатра, а может, и поджидала меня. В одной руке у нее было
мусорное ведро, из которого густо торчали горлышки бутылок, а в
другой -- широкая лопата для уборки снега.
-- Здравствуйте, Марина Ивановна! -- почтительно улыбаясь,
приветствовал я. Марина Ивановна подошла ко мне как можно
ближе. Росточка она была небольшого, я возвышался над нею
головы на полторы!
Как бы поглядывая мне в глаза исподволь и, как всегда, --
осматриваясь по сторонам, она поведала мне новости.
-- Сергей Александрович! -- начала она и сделала
|
BIGLIB
