 |
-- А сейчас, -- сказал следователь, откладывая дело по
нашему магнитофону в сторону, -- пройдите, пожалуйста, в
комнату напротив и оставьте свои отпечатки пальцев для
следствия.
Тут я совсем сник. Татьяна опять разревелась и мне
пришлось договориться со следователем, что главная виновница
пропажи откатает свои отпечатки через пару дней, как
успокоится.
Гадостно, неприятно и мерзко откатывать свои отпечатки
пальцев! Меня посадили за стол, какой-то парень в штатском
каждый мой палец усердно пачкал в чем-то черном и прикладывал к
листу бумаги, разлинованному на ячейки. У меня взяли даже
отпечатки ладоней. Потом этот в штатском куда-то ушел
ненадолго, вернулся, извинился и снова стал откатывать мои
отпечатки на другом листе.
-- Начальнику не понравилось, -- объяснил он. -- Ладони
получились не четкими. И опять я морщился и меня даже
подташнивало.
Когда все закончилось, мне дали небольшую картонную
коробку с порошком для мытья рук и полотенце.
За этот день я так переутомился, что когда уже вечером
возвращался домой, все время оглядывался назад. Мне чудилось,
что за мною следят, незримо идут по следам. И хотя я был
полностью уверен в себе, в голову все же лез какой-то бред! "А
вдруг как участковый дознался у Кати обо всем! А магнитофон --
предлог... Отпечатки взяли специально!.. Если так, то я --
пропал... Господи! Только бы все обошлось..."
У моего подъезда на крупной деревянной лавке сидели две
бабки. Они были в валенках, затертых шубах из черного каракуля,
в пуховых платках! Вокруг все обледенело, снег порошит, а эти
сидят! Я их ненавидел!..
Одна из них, толстая, низкорослая, любительница ходить в
гости из квартиры в квартиру по всему нашему дому,
выспрашивать, осведомлять, словом, переносчик заразы! Другая
занималась тем же самым, но выглядела иначе: худая, высокая,
детвора так ее и дразнила -- "Щепка".
В последнее время я стал замечать удивительное: как только
у меня появлялось плохое настроение или же я испытывал некую
духовную неуютность, физическое недомогание, так эти две бабки
обязательно попадаются мне на глаза! Они будто чувствуют мое
отвратительное состояние, будто нагоняют его на меня исподволь
из своих квартир, а потом выходят посмотреть: как я там себя
чувствую! От одного только вида этих особ у меня возникала
раздражительность, агрессивное сопротивление и неприятие! Это
происходило еще и оттого, что очень часто я проходил мимо них и
здоровался, а они промолчат, сделают вид, что не услышали или
же заговорились.
Я перестал с ними здороваться! Всегда молча проходил мимо.
Но они окликали меня ехидно, словно посмеиваясь, будто мимо
прошел ненормальный! Еще бы! По их понятию, если парню за
тридцать и он не женат, значит, тут что-то неладное! В их тоне
звучала убежденная, якобы здравомыслящая снисходительность к
убогому! А может, это мне просто казалось? Все может быть.
Только в одном я уверен: человек неминуемо чувствует
недоброжелательность...
Эти две бабки являлись для меня словно лакмусовой бумагой
моего состояния, энергетической силы и независимости. Наверное,
у каждого человека есть подобные бабки или другие люди,
предметы, но не каждый человек обращает на это внимание. А
может, я жертва отзывчивого воображения.
Они, эти бабки, сидели сегодня на лавке.
Меня обдало жаром, когда я их увидел. Мой взгляд забегал
по сторонам, меняя объекты своего внимания, будто выбирая, на
чем остановиться, но все вокруг было словно перепачкано
нестерпимо-ощутимым присутствием этих двух несносных старух!
Прошмыгивая мимо своих одухотворенных врагов, я вспомнил
один прием и стал смотреть прямо перед собой, но только усилием
воли понизил резкость изображения в глазах. Это мне очень
помогало! Мир становился расплывчатым, менее реальным.
-- Здравствуйте, Сереженька, -- снова ехидность
послышалась мне вслед. -- Что же ты проходишь и не
здороваешься?!
... Я поднимался по лестничной клетке, грустный,
опустошенный. Хотелось есть, даже ноги и руки дрожали.
Где-то впереди неожиданно открылась чья-то дверь.
-- Сережа, -- услышал я голос Вики.
-- Да... -- среагировал я и пошел на открытую дверь. Я
боялся выглядеть резким -- Вика обняла меня приветливо, но
настороженно.
-- Сережа, -- прошептала она, -- сегодня тобою
интересовалась милиция.
-- Как? И здесь тоже? -- с печальной покорностью спросил
я. Теперь Викино лицо туманилось перед моими глазами.
-- Ты что, выпил? -- робко поинтересовалась Вика.
-- Любимая, -- сказал.
-- Сереженька, -- снова обняла меня Вика, -- что же ты
натворил?!
-- Я?! Я пойду, девочка... -- опустошенно сказал я.
И я пошел к себе наверх...
Я открыл на ощупь ключом дверь в свою квартиру и вошел в
прихожую. Из зала ко мне навстречу вышла взволнованная мама.
-- У нас был следователь, он, насколько я знаю, обошел все
квартиры в нашем подъезде. Что это значит, Сережа?
-- Не знаю, -- ответил я.
-- Ты что-то натворил? -- испуганно произнесла мама.
-- Я? Нет... Вроде, нет...
-- Что значит, вроде? -- заволновалась мама еще больше.
-- А что ему, следователю, было нужно? -- словно приходя в
себя, уже более заинтересованно спросил я и глянул на маму
резко, и сразу же обрушилась на меня чудовищность и нелепость
моего положения!
-- Я так толком и не поняла, -- отвечала мне мама, -- но
вопросы этот следователь задавал удивительные!
-- Какие? -- абсолютно опомнившись, спросил я.
-- Самые различные... -- Мама немного подумала. -- Даже
невероятно, к чему? К чему ему понадобилось знать, какая у меня
была девичья фамилия? Где и кем я работаю, интересы? Все о
твоем отце... Все о тебе и даже чем ты болел в детстве?
-- А что еще он спрашивал?
-- Еще многое... Часа два тут сидел, тебя дожидался, и все
записывал мои показания. Да вот, -- мама протянула мне какую-то
бумажку. -- Он оставил тебе повестку. Завтра ты должен будешь
явиться к нему в отделение... Сынок! -- негромко выкрикнула
мама, кинулась и обняла меня. -- Ну, что ты натворил? Родной!
-- Мамочка, -- заговорил я, обнимая ее за плечи. -- Я даю
тебе честное слово, что это какая-то чепуха! Поверь, завтра все
прояснится! Иди спать, пожалуйста, я тоже устал. У меня был
сегодня трудный день...
И мама, может, впервые за последние годы, как-то боком,
недоверчиво оглядываясь, попятилась к себе в комнату.
Нет, есть я не стал. Я вошел к себе в комнату, сел на
диван. Посидел несколько минут с закрытыми глазами.
-- Да что это я! -- насильно, будто оживляя себя от
властительной дремоты, сказал я вслух.
Работу Корщикова я уже давно прочитал и успел вернуть ее
обратно автору. Потому что мало что понял в прочитанном, я
никак не отозвался о ней -- промолчал, а Саша и не спросил. А
вот Священная Книга Тота... Она манила меня, будто символ
какой, хотя и не была на виду, но она озаряла мою комнату,
привлекала...
Я встал с дивана и движением воли отбросил от себя весь
хлам сегодняшних впечатлений. Несколько секунд они еще пытались
снова обрушиться на меня, но я жестко удержал их на расстоянии.
Алеф
Давно я уже отпечатал Священную Книгу Тота, но долгое
время не решался приступить к ее изучению. Я прочел только
предисловие и Введение. Сражу же после промывки фотографии этой
таинственной книги раскладывались по всему полу моей комнаты на
газетах для сушки. Я брал по одной, еще влажной, фотографии и
читал.
Остановившись на Первом Аркане, я понял, что нуждаюсь в
осмыслении, и я отложил книгу до того момента, когда почувствую
внутреннюю сосредоточенность, готовность к ее восприятию.
Теперь я, неожиданно для себя, вытащил запрятанные среди
старых книг моей домашней библиотеки две стопки переплетенных
фотографий, открыл первую и прочел с начала до конца -- все
пять параграфов Первого Аркана: "О Божестве Абсолютном; О
Божестве Творящем, Его Триединстве и Божественном Тернере; О
Мировом Активном Начале; О Воле и Вере; О Человеке совершенном
и Иероглифе Аркана Первого".
Одного раза мне показалось мало, и я прочел все параграфы
еще и еще раз.
Для того, чтобы лучше усвоить, ближе ознакомиться с
материалом, я попробовал набросать своеобразный
конспект-размышление на темы параграфов Первого Аркана.
Время шло быстро.
Я почувствовал, что устал. Тогда, допечатав на пишущей
машинке последнюю страничку, своего, своеобразного
конспекта-размышления -- я отложил свое занятие в сторону.
Теперь, я понимал, что, то, что я произвел сейчас, не совсем
конспектразмышление, а скорее своеобразный, чуть ли не
дословный перевод мною Владимира Шмакова на иной текст. Иначе
говоря, то же самое, но намеренно другими словами. Допечатав, я
почувствовал, что устал, и я оставил пишущую машинку, надежно
спрятав все бумаги.
"По-моему, неплохой прием для осознанного запоминания и
ориентировки в изучаемом", -- подумал я и тут же добавил вслух:
-- Все, на сегодня хватит.
Позвоночник
-- Ива-ан! -- отчаянно выкрикнул я.
Оказалось, что я стоял в небольшой квадратной комнате. В
ней было все, абсолютно все черного цвета. Даже штора, за
которой я предполагал окно, тоже была из черного бархата. Этот
бархат, и стены вокруг, и потолок, и пол, -- все имело какую-то
пространственную, космическую глубину для взгляда, и вместе с
тем я ощущал, именно ощущал, а не созерцал, что стены, и пол, и
потолок, и штора все же являлись таковыми.
Невероятно, но я будто бы парил в безграничном
пространстве квадратной комнаты, хотя и чувствовал опору под
ногами, и мог прикоснуться к стенам. Только штору отодвигать я
не решался.
В комнате царил неведомо откуда непонятный свет. Словно
светилось само пространство и мне было почему-то необъяснимо
страшно, жутко находиться здесь одному. Это был страх
предчувствия.
Вдруг стена, что находилась напротив черной бархатной
шторы, вспыхнула гаммой самых ослепительных красок!
Я отпрянул в сторону и стал протирать свои будто
воспламененные, светящиеся во тьме глаза.
Наконец, мои глаза как бы потускнели, но точно фиолетовые
угольки еще догорали в них. Я снова мог открыть глаза и видеть.
Я обернулся и оторопел!
Боже мой! То, что я увидел, то, что теперь мог отчетливо
различать и осознавать умом и сердцем, заставило меня остаться
на месте в состоянии удивления и очарованности.
В двух метрах от меня располагался массивный стол,
|
BIGLIB
