 |
-- "Разве не представляет интерес тот факт, что, например,
новое "тело", которое якобы..." -- Вика останавливала чтение,
приводила в пример свою двоюродную бабку -- трижды умиравшую. И
снова продолжала читать: -- "Астральное тело" оказывается..."
"Ночь продолжается", -- подумал я, но к следующему отрывку
прислушался повнимательнее: -- "Характерно, -- громко
продолжала читать Вика, -- что обычные, "земные" реакции в
известной мере смещаются, становятся более причудливыми.
Например, одна женщина, "наблюдавшая" себя и то, что
происходило возле санитарной машины, со стороны, видела все
крупным планом, и, напротив, отдаленно. Это напоминало
своеобразный "наплыв" при киносъемке. Изменение
пространственной перспективы несомненно отражает определенные
особенности..."
Я поднялся с ванны, повесил полотенце на вешалку и
быстрыми шагами, стремительно вошел в свою комнату.
-- Ну-ка, дай книгу, я гляну, -- потребовал я.
-- На, -- Вика кокетливо протянула мне книгу.
Я впился в абзац, только что прочитанный Викой. Перечитал
его дважды. Захлопнул книгу и осторожно положил ее на
журнальный столик поодаль.
-- Ночь продолжается, -- произнес я, уже как заклинание,
откровенно глядя Вике в глаза, и ухнул на диван.
-- Ты что, не выспался? -- спросила она и подсела ко мне
поближе. Я улыбнулся и попытался ее обнять. Она отпрянула на
другой конец дивана к окну.
-- Перестань! -- она поправила юбку. -- А знаешь как мне
досталась эта книга?..
-- Знаю! -- отмахнулся я.
-- Как? -- назойливо спросила Вика.
-- В наследство от трижды умершей бабки! -- наигранно
обижаясь, ответил я. Вика снова подсела ко мне, прилегла на мои
колени. Я нагнулся и поцеловал ее в губы.
-- Понимаешь, -- сказала она, -- я вчера ехала очень
поздно вечером домой от подруги, конечно, на автобусе... В
салоне было только два пассажира, я и еще один тип в очках,
одно стекло треснутое зигзагом, вот так, -- и она указательным
пальцем начертила зигзаг в воздухе возле моего глаза. -- Не
доезжая универсама, водитель остановил автобус, вышел в салон и
потребовал предъявить билеты для контроля. Я тут же предъявила.
А тот, в очках, билета не имел, долго рылся по карманам, но не
нашел денег -- заплатить штраф. И тут он неожиданно обратился
ко мне и предложил купить у него эту книгу. Я отказалась, мол,
зачем она мне, да еще -- за три рубля! Тип начал меня
упрашивать, убеждать, что книга хорошая и что ее можно вполне
подарить жениху или, на худой конец, -- соседу.
-- На худой конец, соседу, -- вмешался я, -- имеется в
виду -- мне... Мне, на худой конец!.. Так-так... И что же было
дальше? -- я покачал недовольно головою, подчеркивая иронию и
шутку.
-- Ну перестань перебивать! -- не замечая, а может, не
принимая моей шутки, оправдывалась Вика. -- На худой конец --
слова не мои, а того типа!..
-- Так, значит, не твои?.. -- допрашивал я.
-- Нет! -- Вика сделала вид, что обижается всерьез, а
может и действительно обиделась.
-- Точно не твои? -- не успокаивался я, входя в азарт.
-- Нет, нет, нет! Дурак! -- не выдержала Вика.
-- Кто дурак?! -- торжествующе стиснув Викины щеки в своих
ладонях, промычал я.
-- Ты! -- вырываясь, выкрикнула Вика.
-- Кто-о? -- наигранно устрашающе протянул я.
-- Ты, ты, ты, ты, ты...
Но больше уже никаких слов у Вики не вырвалось. Все вокруг
покачнулось и словно остановилось... Я надолго поцеловал Вику в
губы...
Вынырнув из-под моей головы, Вика снова села рядом со
мной. Поглаживая мои волосы, заглядывая как-то нетерпеливо в
мои глаза, она заговорила ласково, полушепотом:
-- Когда я услышала, что книгу можно подарить соседу, -- я
разжалобилась и купила ее, -- уплатила штраф за этого идиота!
Вчера было слишком поздно заходить в гости, вот я сегодня с
утра пораньше и принесла книгу -- тебе...
-- Спасибо, -- щекотно я прошептал в самое ухо Вике. Она
хихикнула и, словно маятник, откачнувшись в сторону, снова
прильнула ко мне. Я обнял ее плечи. С минуту мы сидели молча.
-- Сережа, почему ты до сих пор не женишься?
-- Человек должен сделать что-то сам, -- сказал я, --
понимаешь, сам, как человеческая единица, а потом уже
продолжить свой род. Мое убеждение: человек не может получить
морального права продлевать свой род, если он -- не
самореализован, не самовыразил себя, себя... Понимаешь?..
-- По-твоему, я поспешила и не имею морального права иметь
Оксанку? -- удивилась Вика.
-- Женщина другое дело, -- пошутил я.
-- А что, женщина не человек по-твоему?!
-- Я еще не разобрался в этом.
-- Ну, у тебя и философия! Ну, ты и даешь! --
расхохоталась Вика. -- Скорее разбирайся, а то...
-- А то что? -- игриво прислушался я.
-- А то, -- Вика плотно прижалась ко мне так, что
хрустнули у нее косточки. -- А то. Я не знаю, что я с тобой
сейчас сделаю!..
-- Ну вот, и нечеловеческие объятия! -- съязвил я.
-- Женские объятия, женские, -- подсказала Вика,
заглядывая мне в глаза.
-- Да, уж это точно, -- нечеловеческие, -- утвердительно
кивнул я...
Неожиданно Вика словно опомнилась от забытья, словно
пришла в себя:
-- Мне уже пора идти домой, -- сказала она решительно.
-- Посиди еще пожалуйста, -- попросил я.
-- Оксанка может скоро проснуться -- кормить ее надо
будет. А тебе уже скоро на работу!
-- Вот еще! -- возразил я. -- Я еще с полчаса могу быть
дома.
-- Ну хорошо... Ты будь, а я пошла.
Я с неохотой проводил Вику. У входной двери она
остановилась.
-- Я завтра утром загляну, можно?
-- О чем речь! -- повеселевши, ответил я. -- Приходи
обязательно. Я буду ждать -- не человека!
-- Женщину, -- тихо добавила Вика, как-то задумчиво и
нежно.
Я немного сконфузился и добавил:
-- И женщину тоже, -- и я прикоснулся губами к Викиной
щеке. Вика ушла.
Я подошел к зеркалу в прихожей и пристально посмотрел себе
в лицо:
-- Тридцать, -- рассуждал я про себя, -- седые волосы
частенько вырываю, и до сих пор в чем-то не уверен. А Вике --
двадцать, но она уже успела пожить замужем и разойтись...
Решительная она все-таки... В шестнадцать -- родить Оксанку!
Наскоро позавтракав, я ушел к себе в комнату и прилег на
диван поваляться минут пятнадцать и тут вспомнил, что именно
сегодня хотел начать заниматься Хатка-йогой и проснулся для
этого пораньше, а вот не получилось.
Я оглянулся на журнальный столик и прочел на корешке
подаренной мне книги таинственную надпись: "Возрожден ли
мистицизм?"
Кладбище
Лежа на диване, я закрыл глаза и совершенно неожиданно для
себя стал вспоминать события трехдневной давности...
Могила была еще совсем свежая. Из-за громадных венков
выглядывала табличка с фотографией нового покойника. Надпись на
табличке гласила: "Незнамышев Валерий Геннадьевич 1970 -- 1988
гг." Бумажные цветы перешептывались на догоравшем ветерке
вечера. Они шелестели, словно высушенные под солнцем. Я
неторопливо проходил мимо, осторожно шагая по узкой ветвистой
тропе между могил, и невольно посматривал на фотографию
Незнамышева. Казалось, с какой-то безысходностью
"осматривается" покойник вокруг... Повсюду теснились
накренившиеся в разные стороны кресты, словно некогда
расшатанные сумасшедшими ветрами. Послышался громкий шорох в
глубине кладбища. Точно огрызнувшись на кого-то, протяжно и
злобно вскрикнула ворона. Она встрепенулась в небо и, бесшумно
пролетев почти над моей головой словно черная тряпка, упала за
высокий и сучковатый куст сирени напротив... Я посмотрел ей
вслед, огляделся по сторонам и, смахнув ладонью засохший комок
грязи с почерневшей доски, присел на теплую от солнышка
деревянную лавку у могилы друга...
За много покойных лет уставший смотреть в одну точку со
своей фотографии, он глядел так, словно больше не узнавал меня.
Я уже давно не был здесь. Но было похоже, что он не узнавал не
только меня, но и весь окружающий мир. Он забыл все и
навсегда...
Фотографии у меня часто вызывают определенный размах
сомнений и рассуждений. Сомнений -- нужны ли они; рассуждений
-- если да, то зачем? Вот и Саша, друг, знал ли он тогда, когда
фотографировался, а я помню тот день, что он смотрит не просто
в объектив фотоаппарата, а на это печальное кладбище?..
И так, немного порассуждав про себя, я внутренне умолк и
просидел минут пять в кромешной тишине ни о чем не думая. Все
вокруг молчало: могилы, фотографии покойников, кресты.
Глухонемое пространство обступало меня.
На языке вертелось одно слово: Саша... Оно как бы
пробегало по кругу и снова: Саша... И, немного помедлив, опять
-- Саша... И вдруг это слово вымолвилось вслух. Я оторопел,
внутренне, строго покосился на себя, как бы оценивая
происходящее, огляделся по сторонам -- никого не было... Я не
узнал свой голос и, прислушиваясь, повторил громче: -- Саша...
-- После чего помедлив две-три секунды, я заговорил, обращаясь
к таинственно обступившей меня невидимости, глядя на фотографию
друга: -- Саша... Здравствуй... -- Я еще раз огляделся по
сторонам и подумал: "Пожалуй, слово "здравствуй" неуместно,
больше подходит... -- Покойной земли тебе, Саша, друг, --
последнюю фразу я произнес опять вслух.
Я продолжал говорить, уже теперь не обращая внимания ни на
что: -- Ты прости меня, Саша... Я давно не был на твоей
могиле... Но, сам понимаешь почему. Мы, живые, весьма
ограниченны! Мы редко выходим из игры, за черту жизни, чтобы
посоветоваться со смертью. Нам некогда советоваться!.. Нам
некогда мудреть!.. Но одно я понял в жизни: без почтительного
отношения к смерти -- нет совести. Совесть -- это совет. А кто
может дать самый высший совет, чтобы оценить что-то и кого-то в
жизни -- только смерть.
Помню, что в подобном духе я еще долго продолжал
размышлять вслух и не заметил, как рассказал перед фотографией
друга о том, чем живу, что делаю... Я поведал о своих бедах и
радостях, и еще о многом и многом. И уже не помню, как это у
меня получилось, но в конце своей, если так можно выразиться,
надмогильной, исповеди, я заговорил вопросительно, почти что
требовательно:
-- Саша, ты никогда не верил в Бога. Но ты так мало прожил
-- семнадцать лет!.. И тебе многое простительно... Может, тебе
покажется смешным, но мучит меня вопрос, который уже давно
решили для себя атеисты: есть ли Бог на свете?.. Честное слово,
Саша... У меня высшее гуманитарное образование, а я сомневаюсь,
|
BIGLIB
