 |
-- Не понял... -- озадаченно возмутился я, -- что
сбудется?
-- Читайте последние постановления партии и правительства,
-- то ли съязвил, то ли неумело пошутил Остап Моисеевич. "Ну,
это уже слишком, -- подумал я. -- Какая тупая наглость!.. При
чем тут партия, постановления и правительство?! Абсурд или
очередная уловка? В дураках меня хочет выставить!"
-- А вы сегодня будете у Долланского? -- неожиданно даже
для самого себя спросил я. Остап Моисеевич помолчал... Васильев
тем временем уже вышел из кабинета. Я оказался один на один с
Липкиным.
-- Советую вам не уходить отсюда в таком настроении, --
будто о чем-то предупредил меня Липкин и состроил дружелюбную
физиономию.
-- А что может случиться? -- поинтересовался я.
-- Всякое может произойти, -- ответил Остап Моисеевич и
добавил: -- Птицы -- великолепное зрелище, не правда ли?
-- Да... -- вслушиваясь и анализируя, произнес я.
-- Всегда хорошо, что в меру хорошо! -- сказал Остап
Моисеевич.
-- Не понял? -- насторожился я.
-- Дело в том, что если птицы очень большие, то они могут
и заклевать насмерть! -- заключил Липкин.
-- Это предупреждение? -- спросил я.
-- Это размышления вслух, -- ответил Остап Моисеевич и
снова гадко улыбнулся. Я вышел из кабинета. Поднялся к
Васильеву, отдал ему документы и молчаливо покинул мрачное
здание законности. На улице, сразу же напротив отделения
милиции, находилась бочка с пивом на колесах. Возле нее стоял
Остап Моисеевич. Он залпом сдул одуванчик пены со своей кружки
и начал пить прозрачно-коричневый настой из нее, искоса
провожая меня брезгливым взглядом. Я свернул за угол...
Прямо в автобусе я решил проехать свою остановку, выйти на
конечной и направиться в церковь! Так я и сделал.
Метрах в ста от храма за мной увязался какой-то цыганенок лет
девяти-двенадцати на вид. Я шел очень быстро, а он перебирал
ножками по ледяному асфальту, поскальзывался, но семенил рядом
со мною и приставал:
-- Дядь! Дядя!
-- Отстань, -- говорил я.
-- Дядь! Дай двадцать копеек! -- не унимался мальчуган.
Наконец я остановился, оценил своего просителя:
растерзанные ботинки вместо шнурков завязаны веревкой, а там,
где должны быть шнурки -- торчат клочки снега; пальто
нараспашку, в бахроме, а глаза -- озорные и липучие! Я сунул
ему в замурзанную ладонь двадцать копеек.
-- Держи, -- сказал я и пошел дальше.
Но мой преследователь вовсе и не подумал от меня
отставать. Он снова побежал рядом.
-- Дядя! Дядя! -- опять повторял он.
Я продолжал идти быстро и молчал.
-- Дядь! Дядя! Рвусь -Русь! Россия -- Рос и я -- Россия!
Сэр -- Эсер -- СССР!.. Я остановился. Меня удивил этот
необычный способ зарабатывать деньги.
-- А как же будет "Мистика"? -- спросил я и покосился в
улыбке на цыганенка.
-- Мистка? -- опешенно переспросил он.
-- Нет же, -- заулыбался я и повторил по слогам, --
мис-ти-ка.
Мальчуган задумался.
-- Да... -- сказал я, -- не знаешь!.. И я, признаться,
тоже не знаю. -- И я зашагал было прочь, как цыганенок окликнул
меня:
-- Дядь! Дядя!
Я замедлил шаги и, продолжая медленно уходить от
мальчугана, обернулся в его сторону.
-- Миссия -- Мис и Я -- Мистика! -- проорал мальчуган
обрадованно, помахал мне рукой и увязался за другим прохожим.
"Да... Ты прав, парень... -- подумал я, -- Наташа и Я, Мис и
я... Мистика!.. Это близко..." Я ступил на паперть городского
храма. Десятки больших и малых колоколов ловко и медно
зазвонили. Священник во всем черном угрюмо подергивал веревочки
вразнобой. Вся прохожая зала церкви была пронизана музыкой
перезвона. Мягко и трепетно отозвалась душа... Я плавал в
золотистом аромате храма среди свечечных огоньков и беззвучно
молил Господа услышать меня: "Господи, -- говорил я, даже не
шевеля губами, -- опереди меня в негодных решениях моих и
прегради путь к ним! Да созреет сердце мое, и пусть оно даст
росток радости! Господи! Останови неуемную волю мою и обступи
меня верой Божественной!.." Я не заметил, как уже плыл по
улицам среди расступавшихся прохожих, говорливых и
оборачивающихся мне вслед: я чувствовал это... И так,
беззвучно, я проплавал весь день... Дома я оказался один.
Мне стало тоскливо. Негодование, вначале бесформенное, а
потом осознанное и направленное, просыпалось, росло и крепло.
"Бога нет!.. -- вспоминались слова, -- но есть что-то вроде
него!.." Негодование перерастало в ненависть и, наконец, я уже
яростно метался по комнате от окна к дивану. Я озлобленно
отрицал все! Я ненавидел все! Зажимая свое тело в кулак, я был
готов ударить себя о стену, сбросить с пятого этажа, размозжить
об пол! Я орал про себя на себя и на все на свете! Потом я
достал бутылку вина и отпил его...
Вскоре моя сокрушительная жажда притупилась. Я бросил свое
тело на диван, и оно обмякло, теперь уже в сладком блаженстве.
Еще с утра между лопаток на позвоночнике я ощущал необычное --
будто кто-то незримый придавил свинцовым пальцем один из
позвонков моих или этот позвонок налился свинцовой тяжестью. А
иногда этот позвонок обозначался роем шипучих мурашек или его
словно кто-то щекотал... Я еще не заснул, но уже как бы
контурно осознавал себя в преддверии сна. Тем не менее я все
осознавал. Я чувствовал, что позвонок начал наливаться свинцом
все сильнее и сильнее. Затем, неожиданно, свинцовый сгусток
начал передвигаться вверх по позвоночному столбу. Вдруг
свинцовый сгусток остановился на затылке... Он тяжелел и
тяжелел, мне казалось, что он провалится в череп! И тут,
интуитивно, я помог ему: мысленно я передвинул его дальше,
выше, по черепу к макушке. Здесь он опять остановился... Я не
знал, что будет сейчас, но вдруг ясно почувствовал, как еще
один сгусток мурашек зашевелился у меня в копчике! Я ожидал,
что же будет дальше. Сгусток мурашек начал расти, будто
напористый фонтанчик, и подниматься по позвоночнику к макушке.
Наконец, его напор стал невыносимо сильным. Мощный фонтан
мурашек напирал на свинцовый сгусток, засевший на макушке. И
вот этот свинцовый сгусток, будто пробка из-под шампанского,
выстрелил из макушки и улетел куда-то вперед меня, растворился,
а освободившийся фонтан мурашек вырвался на свободу и хлестал
над моей головой: я ощущал его струи и брызги! Но самое
неожиданное случилось дальше: вдруг все мое тело начало
выдвигаться куда-то вперед! Оно выдвигалось из моего же тела,
лежащего на диване. Я чувствовал себя в теле, но мое земное
тело, будто мумия, оставалось позади меня! Потом какая-то
бездна, полная невесомость, ощущение полета в абсолютно черной
бездонности. Теперь все отчетливо прояснилось: я осознавал и
ощущал, что выдвинулся из своего земного тела, где-то
приблизительно по пояс, и я висел далеко за диваном,
пространство комнаты я тоже понимал и мог, мысленно,
ориентироваться в нем. Правда, пошевелиться никак не мог. Очень
хотелось сглотнуть слюну, это мне мешало, я пытался это
сделать, но не получалось, а горло мое клокотало, и я его
чувствовал на уровне живота своего другого тела, и я уже
начинал понимать, что это тело -- астральное! Все же мне
удалось с невероятными усилиями проглотить слюну, промочить
окаменевшее горло земного тела, и тут же я снова ощутил себя в
своем прежнем человеческом состоянии. Астральное тело исчезло,
точно его и не было!
Два звонка и встреча
Больше ни на одном из занятий у Долланского Остап
Моисеевич не присутствовал, больше меня никто не тревожил
повестками из отделения милиции, даже все люди вокруг меня
стали какими-то обыденными и невзрачными... Я продолжал
встречаться с Викой. Она все приближалась ко мне, а я испытывал
неловкость, холодность, но вида не подавал! И там, где не
хватало мелодики моих, где-то оборвавшихся, чувств, я доигрывал
сам, по памяти... Моя мама весьма глубоко и основательно ушла в
свою докторскую диссертацию. Страшно полюбила тематические
командировки по стране. Часто ее не бывало дома по неделям.
Теперь я все больше и больше ощущал одиночество. Мой первый
выход в Астрал вспоминался мне, будто сон, и бывало, что я и не
верил в этот выход! Я считал его нереальным, но и возражал на
это каждый раз: ведь память, память астрального тела жила во
мне, как откровение. Учителю я еще не рассказывал об этом
выходе. Я не то чтобы не решался, а, скорее, берег впечатления
астрального тела, осознавал его молчаливое существование. Мне
казалось, а это потом и подтвердилось, что новое хорошо
осваивается в два, в три приема. Напористость без передышки --
путь в открытую, голую гору, а этапность -- ступени в этой
горе. С голой горы легко скатиться, а на любой из ступеней
можно свободно и основательно передохнуть. Так я постигал тайну
преодоления препятствий и продвижения. Новое всегда лучше как
бы забывать, а потом опять вернуться к нему, и происходит
удивительное: новое становится хорошо освоенным старым! А все
потому, что оно успело прийти в равновесие с прошлым опытом,
можно сказать -- улеглось... И мое астральное тело тоже
улеглось теперь во мне, и я был твердо уверен, что не так уж и
далеко то время, когда память астрального тела, мой скромный
астральный опыт, понадобится мне для совершенства. Однако
требовались консультации. Я боялся натворить чего-нибудь
неисправимого, и потому сегодня решил, что обязательно позвоню
Ивану. Эта тишина, которая сформировалась вокруг меня в
последнее время, честно сказать -- нравилась мне. Нравилась
своим спокойствием и беззаботностью человеческих отношений. Но
вскоре мне предстояло разочароваться в своем блаженстве, ибо,
как я потом буду понимать, тишина, или затишье в жизни, это
первый признак, что ты на неправильном пути! Это значит, что ты
не мешаешь, что ты -- серенький, неопасный, тепленький! Что ты
не зажигаешь спичек, не включаешь ночник души своей и не
обнажаешь тем самым шевелящийся мрак чудовищных теней!
Постольку поскольку я занимался литературой, у меня и среда
общения вычерчивалась своеобразная. Однако в последние полгода
я абсолютно перестал ходить на какие-либо литературные скопища
нашего города. Только иногда меня навещал мой старый приятель,
прозаик и поэт, -- Павел Мечетов. Ему нравились эти занудливые,
графоманские объединения и он приносил оттуда вести суетливой
простоты. Сегодня как раз был день одной из таких наших
литературных аудиенций. Обычно мы встречались у меня дома:
перетасовывали книги на моих книжных полках в поисках ответов
на причудливые вопросы, возникающие у нас. В этот раз мы
встретились у меня в кинотеатре: сидели, пили чай, слушали
тихую музыку, спорили по обыкновению, размышляли, обменивались
чтением своих литературных опытов...
-- Ты прав, конечно, Сергей, -- рассуждал Паша. -- Любовь,
как говорил Бэкон, лучше отстранять, отличать от главных дел,
основных в жизни занятий. -- Паша всегда начинал с того, что
соглашался со мной, а потом... -- Да, -- продолжал он, --
любовь должна дополнять, а не доминировать!.. Но!..
Может ли любовь быть наполовину?.. Можно ли на какое-то
расстояние отодвинуть свои чувства в сторону, а потом, по
желанию, возвратить их обратно?.. Не кажется ли тебе, что
|
BIGLIB
