 |
чувства либо есть, либо их нет, а поскольку и любовь тоже --
чувство, то, значит, она тоже: либо существует, либо нет!
По-моему, невозможно любовь где-то оставлять, забывать на
какое-то время или отбрасывать ее; как бы не пришлось потом
потратить времени больше на ее поиски или возвращение, нежели
выиграть свободы от нее на сотворение больших дел? А? Как ты
думаешь?
-- Я полагаю, что ты прав, Паша, но прав -- однобоко,
искривленно как-то, -- сказал я.
-- Почему же? -- возразил Паша.
-- А вот почему: любовь -- это состояние, ты согласен? --
спросил я, ибо памятовал о том, что в разговоре с Мечетовым
всегда необходимо иметь представление о его платформе, иначе
можно было уйти в такие дебри, что и не отыщешь друг друга.
-- Да, -- согласился Мечетов, -- любовь -- это состояние,
но состояние, сформированное из чувств, из комплекса чувств!
-- Хорошо, -- сказал я, -- идем дальше... Зачем же
смотреть на любовь так спектрально, я сказал бы -- не
по-литературному, Паша! Ведь, смотри: к чему же свою любовь
привязывать, определять навек среду ее обитания!? Она ведь и
так выродиться может, или привести к сумасшествию, или
ограничить!..
Такая любовь -- горе и невзгоды! Пожалуй, при такой любви
из постели-то не выберешься, и от ее губ не оторвешься, молчать
будешь, и дальше ее груди -- ничего не увидишь! Мне кажется,
Бэкон прав: надо научиться отодвигать любовь, а я уточнил бы
по-своему! Любовь надо уметь переносить с объекта на объект.
-- Ну, это оправдание для разврата, -- возмутился Мечетов.
-- Послушай, Паша: мы сейчас не будем с тобою, если ты не
возражаешь, углубляться в подобные, я считаю, мелкие переносы
любви. Это, я тебе скажу, кому как вздумается -- заниматься
развратом или еще чем... Давай-ка остановимся поближе к Бэкону!
Согласен?
-- Ну, давай! -- согласился Мечетов.
-- Бэкон имел в виду, -- продолжал я, -- отстранение любви
от главных дел, а главное дело для человека, по большому счету,
это все-таки путь к истине, не правда ли?
-- Согласен, -- сказал Мечетов.
-- Так вот, -- уверенно заговорил я дальше. -- Я и
определяю, что надо научить свою любовь переносить от
конкретного, любимого человека и превращать эту любовь в
устремленность к истине. Любовь -- это энергия устремленности,
ее очарование!
-- Ну, хорошо! -- вмешался Мечетов. -- Ты отвел свою
любовь от любимого человека, а он, этот человек -- раз, и все,
его нет, ушел, предположим, и навсегда!
-- Я понимаю, что ты имеешь в виду, Паша, -- сказал я -- И
сейчас постараюсь тебе объяснить, почему я так думаю... Да,
конечно же, я согласен, что если любимого человека, словно
куклу, отвергать и привлекать по своему желанию, то это мало к
чему хорошему приведет... Но здесь необходим бумеранговый такт!
Запустил бумеранг, а пока он возвращается, мало того, что он
успеет сделать что-то важное -- поразить необходимую цель, ты,
ко всему прочему, имеешь полное ощущение, что этот бумеранг
принадлежит лишь тебе, и он обязательно вернется, и ты даже
знаешь когда, и все это радует тебя, но у тебя есть свободное
от него время и восторг встречи -- впереди!.. Ты меня
понимаешь, Паша?
-- Начинаю понимать, но как это будет выглядеть на
практике, так сказать, в жизни?! Говорить-то хорошо и легко! У
меня вон трое детей, и куда их и жену забумерангивать, и как?!
-- спросил Мечетов и, тяжело вздохнув, добавил, -- писать не
дают. Мы немного помолчали. Я посматривал на Пашу, а он на
меня. Паша на два года был моложе меня, но, действительно,
чудотворец, не иначе, -- уже имел троих детей! Выглядел он
измученно, но был подвижен в жестах и мимике... Сам невысокого
роста, но широкоплечий. Вечно в старых одеждах, еще бы, --
зарплата у него сто рублей, -- охранник на заводе: работа --
сутки на трое, "один к трем" -- как любил шутить он. Глаза у
Паши голубые, лицо острое, а лоб размашистый и высокий. Паша --
по-ляк по деду. Раздался телефонный звонок. Я извинился перед
Мечетовым и поднял трубку.
-- Алло... -- услышал я тихий голос Ани. "С чего бы это
вдруг она позвонила?.." -- подумал я.
-- Алло -- отозвался я. -- Здравствуй, Аня!
-- Здравствуй, Сережа... -- медленно проговорила она, что
не было похоже на ее тон общения, и я немного насторожился.
-- Давненько мы с тобою не разговаривали, -- сказал я
игриво.
-- Сережа... -- будто позвала меня Аня на том конце
провода, и я отмахнул от себя шутливый тон.
-- Мне надо с тобою встретиться, -- сказала Аня. -- Ты
сегодня сможешь часов в шесть в том кафе, где мы с тобой как-то
сидели прошлым летом, помнишь?
-- Это возле автострады? -- припомнил я.
-- Да, -- подтвердила Аня.
-- Ну это же летнее кафе, насколько я помню! -- возразил
я.
-- Там, рядом, его зимний зал, -- все так же тихо, даже,
как мне показалось, печально сказала Аня. -- Ты сможешь прийти?
-- медленно проговаривая слова, спросила она.
-- Хорошо! -- согласился я вопреки всем наставлениям
Ивана. -- Я буду там в шесть, -- сказал я, даже не успев
пожалеть об этом. -- А что случилось? -- крикнул я, будто
вдогонку, потому что мой вопрос повис в телефонном проводе, по
которому уже звучали отрывистые сигналы: Аня положила трубку...
Я тоже положил трубку на аппарат.
-- Слушай, зачем ты ходишь в литобъединение? -- спросил я
Пашу, чтобы поскорее приглушить чувственную остроту и
привязанность к отзвучавшему телефонному звонку.
-- Я же тебе уже говорил: я хожу туда, чтобы заряжаться!
Меня берет злость от того, как они погано пишут, эти его члены,
и я начинаю работать, как бы отталкиваясь от них! -- объяснял
Мечетов.
-- Что ж, может, ты и прав... -- подчеркнул я.
Тревога от телефонного звонка улеглась. Предстоящий вечер
в моих мыслях перевесил весь день. Я точно знал, по крайней
мере, не было повода сомневаться в этом знании, что мне встреча
с Аней худого принести ничего не могла, и поэтому на сердце у
меня все-таки лежало относительное, но спокойствие. Но зато
теперь я прямо начинал чуть ли не физически ощущать, как время
дня потекло быстрее, оно ускорялось на глазах. Я давно уже
сделал вывод: хочешь быстрее жить -- поставь себе какую-нибудь
цель и достигай ее. Хочешь жить долго -- живи бесцельно! Только
цель должна быть не ожидаема тобою, а достигаема! "Значит, я
очень хочу этой встречи, -- подумал я, -- ибо не почувствовал
бы я тогда устремление времени".
-- Как пишется тебе? -- спросил Мечетов, прервав мои
размышления.
-- Да как пишется... Пишется как пишется!.. По-разному...
Когда как, -- сказал я.
-- Прочти что-нибудь, -- попросил Мечетов.
Я полез в свой дипломат, лежавший на столе поодаль, достал
оттуда свой походный блокнот в коричневом кожаном переплете,
полистал немного его, остановился на одной из страничек.
-- Вот, совсем коротенькое, -- сказал я.
-- Как называется? -- спросил Мечетов.
-- "Молитва", -- ответил я и принялся читать:
Да поможет мне Господь -
Выжить в этом мире!
Пусть здоровой будет плоть
И душа пошире!
Пусть не буду в нищете,
В гневе и простуде!
Пусть не буду в суете,
Но вокруг чтоб -- люди!..
-- Хорошо... -- похвалил меня Мечетов, -- что-нибудь еще
прочти, -- попросил он. И я прочел:
Я иду разведанной дорогою,
Подвожу я первый свой итог:
Может, за небесными порогами -
Одинок на свете я и Бог!..
Наступило молчание...
-- Сергей, -- наконец, проговорил Паша, -- зачем ты пишешь
о Боге?
-- Мне это становится все ближе, -- ответил я.
-- Не пиши о Боге, -- попросил Паша.
-- Почему? -- возразил я.
-- Ты знаешь, -- сказал Паша, -- у меня был один друг,
очень близкий друг. Он погиб. Такой хороший был: прямо
божественный человек. Все его хвалили, не могли нарадоваться
ему!
-- Ну и что? -- спросил я. -- К чему ты об этом заговорил?
-- К тому, что я никогда не буду, пока живу здесь, на этой
земле, стремиться к Богу!..
-- Это почему же? -- удивился я.
-- Потому, что я чувствую: существует какая-то
необъяснимая, неведомая нам, простым смертным людям, тайна,
которая все контролирует, это как грань какая-то! Переступи ее
-- и ты уже не жилец на Земле! И ты уже уходишь в какое-то
другое измерение...
-- В божественное, -- подсказал я.
-- Да, наверное, туда... А я хочу жить на Земле, здесь, на
Земле, понимаешь меня? -- разгорячившись, спросил Мечетов. -- У
меня трое детей, -- я почувствовал, что Паша беспокоится и обо
мне тоже, в страхе потерять меня, и мне стало тепло и приятно
от этого.
-- Понимаю, -- сказал я, -- ты имеешь в виду, что хороший
человек Богу нужен и он забирает его себе, а плохой человек --
ни Богу, ни дьяволу не нужен!.. Так, что ли?
-- Да, я об этом подумал, -- подтвердил Мечетов.
-- Не знаю, не знаю, -- сказал я. -- Но ведь к Богу,
только к нему и надо идти! Это же и есть истина!
-- Да, это истина, но лучше быть на Земле! -- сказал
Мечетов.
-- Не знаю, что лучше, но я буду стремиться к Богу, --
сказал я, и Паша задумался.
-- Ты пойми, что это же путь совершенства, -- исподволь
подтолкнул я его размышления. Мы немного помолчали, а потому
снова разговаривали и пили чай на фоне тихой музыки. Паша тоже
почитал мне свои новые стихи и переделанную главу из повести, а
чуть позже Мечетов уехал домой. Когда я проводил Пашу и
вернулся в кинотеатр, в малом фойе бушевала мужиковатая
контролерша:
-- Ишь ты! Наглый! -- выкрикивала она. -- Я щас милицию
вызову! -- И, заметив меня, поспешила ко мне навстречу.
-- Сергей Александрович! -- выкрикнула контролерша мне
навстречу.
А причиной ее гнева оказался прорыв в кинозал без билета
одного из местных лоботрясов. Мне пришлось провести с ним
профилактическую беседу у себя в кабинете, и беседа эта
затянулась минут на тридцать. Потом лоботряс ушел. А меня
ожидала уйма неотложных дел.
Сначала я помог перебрать пыльные книги в библиотеке и
перестрясти их; Екатерина тоже помогала. Потом я сам с помощью
молотка и отвертки отремонтировал в двери большого фойе
сломанный врезной замок: тот безбилетный лоботряс изрядно
согнул его щеколду; сходил на завод и договорился о побелке
|
BIGLIB
