 |
Я стоял теперь на астральной поверхности Земли, где-то на
берегу неведомого мне моря, да я и не хотел знать его имени!
Стоял и распахнуто созерцал доступные мне, в любой самый
крохотный или самый взглыбленный момент времени, звезды, стоял,
опираясь на свои размышления, и целая пучина моих чувств, с
глубинами и отмелями, ласкалась у моих ног. А Луна была какая
прекрасная!
Тогда... когда я посвящал ей стихи. Сейчас же я могу, если
мне это понадобится, дойти даже до горизонта и осмотреть его
как обычный предмет. Боже!
Как же мне мечталось и хотелось раньше, но теперь...
Удивляются мои удивления, где-то в стороне, поодаль, они
больше не ожидают меня. Я подарил им судьбу, я породил и
воспитал их, и я им больше не нужен и они мне. Им не понять
меня, потому что я сам порожден удивлением, сам удивление, и
мне стало скучно, а мои, такие осамостоятельнившиеся, удивления
ныне обездивились, они, как и я прежде, -- хотят и мечтают. А я
лишь завидую им!
Потому что есть им чему удивляться...
Поздно... И хотелось бы, да не вернешь обласканность
обратно. И как бы я сейчас проорал на всю планету Земля: не
притрагивайтесь ни к чему, люди! Не касайтесь ничего на свете!
Не обласкивайте -- не привыкайте к удивлениям, пусть они будут
и будете вы. К чему делать удивления насчастными, как, впрочем,
делают несчастными нас они. Но никогда и никто не внемлет моему
крику, и правильно сделает, потому что... всегда так будет:
что-то порождает что-то. Кто-то перестает мыслить нами, и тогда
мы начинаем... мыслить удивлениями...
Неожиданно вспомнилось мне о Корщикове...
Раньше я лишь помышлял о встрече с ним, а тут, после моего
первого, отчаянного контакта с Юрой на Земле, когда я так
внезапно побывал в планетной обители человека -- физическом
теле -- и на самом изломе сдержанности удалился обратно в
просторы невозмутимого ожидания, когда я снова, у вселенского
микрофона Луны сейчас поразмышлял о своей вседоступности и
проникновенности во все, мне безумно, неуправляемо одержимо
захотелось во что бы то ни стало испытать неповторимое
торжество удивления!
... И я, абсолютно без колебаний, как сплошной поток
устремленности, обратился в глубинный полет, в космос. Я
уносился без управления, и лишь только цель -- увидеть Сашу
Корщикова, как бесповоротная Вера, остановилась во мне в это
бесконечное мгновение. Я словно первратился в плоскатика,
которому никак нельзя было обернуться назад, да и некому было
оборачиваться, плоскатик не имеет объема; я, как зеркальная
поверхность -- отражал свою цель, и все...
И тут вспыхнула в зеркальном переди, в отраженном
пространстве Вселенной, среди космических иероглифов созвездий,
как ослепительный тоннель, разрастающийся во все мое
беспре-дельное видение, звезда. И в следующее мгновение я
почувствовал, что начал таять, растворяться в ее чувствительно
чистом свете. И тут..
Ослепительный свет словно ожил, самостоятельно отслоился
от меня, и мы зависли неподалеку друг от друга...
Неожиданно, отрезанный черным бездоньем космоса, в котором
парил невесомо я, свет обратился в мириады красочно мерцающих
квадратиков, они ужимались и разрастались, суетливо кишели. И
вот...
Квадратики растворились. А на их месте возникло вселенское
видение: облокотившись на покатую поверхность массивного
деревянного стола, сидел в пристальном чтении человек, спиною
ко мне, под ним будто разрастался резными виноградными лозами
стул и зеркалился пол из небесно-голубого мрамора, а книга, на
страницах которой построчно пробегали его глаза -- едва уловимо
человек покачивал головою -- книга нежно светилась, искорки
висели над нею, перламутровыми переливами сиял переплет. И
все...
И вокруг светоносная пустота...
Смутно я начинал узнавать читающего. Какое-то время моя
догадка стояла рядом, но почему-то не решалась открыться.
Наконец...
"Корщиков!.." -- неудержимо взмыслил я.
-- Саша, -- позвал я учителя.
Человек медленно полуповернул ко мне свое лицо, несколько
озадаченных мгновений молчал, потом, так ничего и не ответив,
отвернулся, поднял правую руку и обратил ее раскрытую ладонь, с
раздвинутыми пальцами, в мою сторону, как бы останавливая тем
самым дальнейшие мои действия, словно упредил -- не мешать...
Корщиков опустил руку на стол, продолжал читать. Еще
некоторое время задумчиво стоялось на мраморном полу мне,
сознание прорывалось, убеждало все-таки обратиться к учителю.
Но...
Я не согласился на это. Я уплотнил свою волю и единым
желанием оттолкнулся от намагниченного чувствами воспоминаний
энергетического построения сущности Сашиного бытия, теперь
намагниченного моими чувствами воспоминаний, но и пропитанного,
как я незримо ощутил, чем-то неведомым еще мне, предстоящим,
подлежащим осознанию. Опять я вернулся поближе к физическому
плану Земли...
Земля будто заострилась вниманием ко мне. Я тоже склонился
к ней всем своим существом. Я не знаю, сколько я находился в
остановленном состоянии, созерцая планету. Множество чувств, и
все родны и доступны. Бесчисленное количество ощущений, словно
шевелящиеся щупальца, тянулись ко мне -- всосаться, впиться в
меня. Совсем другой показалась мне колыбель моего земного тела:
бессмысленное копошение, все мысли, если таковые случаются там,
на земле, в присосках чувств и ощущений, они бессильны, но
тянутся друг к другу, и только лишь догадка, что их обронили
сюда, оставляет за ними право одиночить на планете. Если
человек не хочет -- он уходит, приспосабливается или просто
лжет. Лгать и приспосабливаться я не стал. Я ушел.
Мое стремление во что бы то ни стало вернуться в земное
тело было всего лишь ублажено многочисленными поцелуями
ощутительно чувственных присосок -- этого крохотного
невежественного спрута земли. И я даже не знал сейчас, зачем...
зачем я все так же хочу вернуться? Ведь мне давно уже этого не
нужно, ведь я уже не смогу больше жить вне этих вседоступных
просторов Астрала!
Я находился в естественном изначалии, в естественном
по-ложении человека, ушедшего, некогда покинувшего социум и
живущего соками природы в лесу. У него были денежные сбережения
в банке, и он ими пользовался, расплачивался, платил за
всевозможные поцелуи присосок. но к чему ему теперь деньги, они
остались там, среди таких же, как он когда-то, они еще числятся
за ним, принадлежат ему, но зачем... зачем ему они: придет
время, и об этом человеке забудут, а деньги, некогда его
деньги, перейдут в распоряжение стихий. Так и мое тело, которым
я ежесекундно расплачивался на земле, тоже умрет для меня.
Огонь, вода, земля и воздух -- вот что останется от моего
земного тела. Итак, я уже не знал точно: действительно ли мне
было теперь так уж необходимо нужно вернуться на физический
план. Я забыл, для чего трачу столько невероятных сил на то,
чтобы всего лишь возвратиться в прошлое. Ведь что-либо ясно
понятное всегда означено минувшим. Но Юра!
Я позвал на помощь близкого друга, и он распахнуто
скользнул по моим стопам. Да, сейчас, если и есть какой-то
смысл в моих действиях по отношению к Земле, то это...
Нет. Не только так. Я забыл... о Наташе.
Я не любил ее, как если бы она была человеком, но я любил
ее, как есть она -- моя тайна. Я тут же ринулся все-таки в
прошлое, ибо есть своя прелесть и в бессмысленности, наверное.
Я ринулся в прошлое настоящее, в уже переболевшее мною
множество вещей и предметов, эмоций, и чувств. И вскоре...
Я несколько взмыслил физический план, призраком просочился
в его многолюдных окрестностях. Я даже не знал, где я нахожусь,
одно лишь осознавал уверенно, что это город моего рождения, и в
нем покоится мое земное тело, и неподалеку от него живут Юра и
Вика, моя мама, Наташа и Сабина. Смутно я огляделся по
сторонам. Невероятно!
Раньше мне никогда не удавалось в астральном теле своем
созерцать планету так же, как это я мог, будучи в объеме
земного тела, но теперь я великолепно все видел!
До тех пор пока я испытывал необходимость в обладании
физическим планом -- я не обладал им, и как только я отказался
от этого, отвернулся, пошел прочь, но как-то ненароком, в
безразличии обернулся -- увиделось все, и пришло обладание. Я
отказался от обладания физическим планом, но сейчас оглянулся
на него без жажды и прозрения...
Когда я более осмысленно осмотрелся, куда я попал, --
догадался: я нахожусь в подвальном помещении. "Какая-то
организация?" Деревянный стол в шелухе отслоившейся лакировки,
на него навалено множество женских сапог, два небольших
квадратных окна почти под потолком забиты фанерой и прочно
заштрихованы металлической решеткой, распахнутый диван у стены,
с замусоленной обивкой, на диване сидит какой-то мужчина:
усиленно потирает виски, жмурится, не открывая глаз, а у его
ног валяется несколько пустых спиртоносных бутылок. Если бы он
сейчас открыл глаза, он наверняка увидел бы меня, я не
сомневался в этом, и тогда, понимая, что могу быть замечен, я
шагнул за старинный громоздкий шкаф и продолжал подглядывать за
сидящим на диване человеком сквозь этот шкаф. Мужчина сидел
брюзгливо, ему было лет сорок. В угол дивана забился вопящий
магнитофон, будто ему дали пинка. Посредине комнаты прямо на
полу стояла настольная лампа, она охватывала диван своим
светом, жестко светила мужчине прямо в лицо, как на допросе.
Наконец мужчина отщерил свои глаза, прищуренно рассмотрел руки,
потом пару раз слегка приподнял свой увесистый мешок живота и
оставил его лежать на коленях. Позади сидящего на диване лежал
еще один голый человек, девушка, но когда она приподнялась на
локти и слепо улыбнулась в сторону лампы, я увидел, что это
была не девушка, еще не девушка: это была совсем юная
девочка-подросток. Она села рядом с мужчиной, зевнула и
протяжно потянулась. Тогда ее сосед наклонился к магнитофону и
немного приглушил громкость. Теперь, если бы сидящие на диване
стали разговаривать между собой, их истомные голоса мог бы
разобрать и я.
-- Детка, -- обратился мужчина к девочке, -- сапоги выбери
себе там, на столе, -- он небрежно махнул в сторону, будто
повелитель этого подвала.
-- О-о! -- воскликнула юная женщина, ей всего было лет
тринадцать на вид. -- Малыш мой расщедрился, -- восторженно
проорала она ему в ухо и укусила за это же ухо.
-- Ты что! Оху..., дура, -- мутно проговорил он и
тяжеловесно отмахнул ее, слово бабочку. Она свалилась на пол и
расхохоталась, катаясь по полу перед лампой. Бутылки,
позвякивая, раскатились по сторонам.
-- Встань, сука, потом я сосать тебя буду грязную.
-- Пусть лучше он у тебя встанет, -- снова расхохоталась
она.
Девочка подползла к нему поближе, ухватилась за его колени
и подтянулась, ее голова возникла между его колен.
-- Помочь? -- дерзко вопросила она.
-- А-а, -- брезгливо протянул он и, раздвинув колени,
развалился на диване, его живот метнулся налево и отвис на
правый бок. Посматривая на прибалдевшего партнера, девочка,
стараясь не шевелиться, дабы не насторожить его, пошарила рукой
под диваном и через некоторое время в ее руке оказался флакон
лака. Она оттянула на себя доселе обвисшее мужское достоинство,
ее рука пьяно пошатывалась, девочка прицеливалась...
прицеливалась и... лаковая пыль, всшипев, змеино вспенилась
|
BIGLIB
