 |
-- Да, двое детей.
-- Придется мне отсиживаться в этом теле, на то время,
пока ты будешь устраивать свои астральные дела, так я сама себя
и трахать начну, -- чувственно хохотнула Екатерина и
замолчала... -- А если серьезно, что будем делать? -- снова
заговорила она.
-- Мне нужно подумать.
-- Прямо сейчас? -- озаботилась Екатерина.
-- Да, -- сказал я и покинул Гришино тело.
-- Только ты недолго, -- донесся до меня чувственный шлейф
ведьмы, а я уносился в Астрал.
Людочка
Когда я вышел в Астрал, мне вспомнилось: при встрече с
Людочкой на ней была тюремная одежда... В теснине земного тела,
когда я озабоченно и слепо ютился на планете физического плана,
в те мои суровые и сонливые ученические времена на Земле --
очень я боялся тюрьмы. Боялся, даже когда предчувствовал
Астрал, и уже ощущал пластичную силу Космического Сознания. Но
совершая астральные полеты, осваивая мир тонкой энергетики,
стал страшиться тюрьмы еще упорнее... Осваивая просторы
космической свободы, я не хотел, чтобы мое земное тело
очутилось в камере, в каменистой или бетонной ячейке социальной
воли.
Позже я стал понимать: мне восторженно нравилось мое
существование в образах, человеко-ветреное парение мысли, и я
вовсе не хотел закрепощать свое, и без того отягощающее меня
земное тело еще более, нежели то предоставила мне природа моего
происхождения.
Я так редко пребывал на свободе...
Каждый раз, возвращаясь, я становился практически
неподвижным, и мне приходилось перемещаться в пространстве
планеты в объеме своего физического тела, а это и так мне
казалось нестерпимым огорчением заключения. И я не вынес бы еще
большего заточения! Именно поэтому я боялся тюрьмы...
Редкость простора напоминала о себе на узаконенной Земле,
и мне изредка, но удавалось в относительном подвижии тела
испытывать проблески астральной гармонии: бывало, заметив
благоприятный момент, я бежал осатанело по улице, искоса
озираясь по сторонам, не видит ли кто, и впадал в как можно
более разболтанную манеру поведения, если мне надоедало
общество поводырей.
И в одном, и в другом случае, или в каком еще-либо другом,
я отчаянно пытался как бы оттолкнуться, как бы сместить
жестокую неподвижность мира грубых форм относительно моего
сознания, затонувшего в телесной трясине.
Итак, я боялся тюрьмы в те тускнеющие сегодня времена
земной жизни.
... Но теперь я решительно уносил свое астральное тело в
пространстве тонкого мира, я направлял ход своего
энергетического воображения к тому самому месту, мимо которого
когда-то проходил осторожно, словно боялся, что чья-то корявая
злорадная сила подстерегает каждый мой шаг и неумолимо ждет,
может, отступится жертва: опустит не на то место ногу на
тротуаре или вдруг обернется на зов невежества, замешкается. Но
я проносил свое сердце мимо городского здания тюрьмы всегда
мягко и прислушиваясь к нему, проносил его точно спящего
ребенка, способного шевельнуться от пристального взгляда, и
отзывчиво проснуться в любой нестерпимый момент опасности, и
вскричать, выдать меня, обнаружить мой страх и обнажить для
нападения мою осознанно затаившуюся душу.
О, этот мир Земли! Люди Земли! Они даже не представляют
себе, насколько все едино, беспрекословно едино.
... Мир неощутимых, но всесильных равновесий, и не
где-нибудь там, в космосе, в какой-то малодоступной,
непроглядной стороне, а и у них, на видимой Земле. Ведь и в
самом деле, стоит сделать какое-нибудь, пусть даже крохотное
движение там, на планете, или даже просто слегка вообразить
здесь, в Астрале, взмыслить что-либо, и тут же где-то
обязательно что-то произойдет, изменится, и возможно,
основательно и бесповоротно.
Не зря была нужна точка опоры философу, чтобы перевернуть
Землю.
Где-то есть, дремлет до поры до времени и она, и как
знать, в чем заключается ее исходная, магическая сила
предопределенности! Возможно, кому-то всего лишь достаточно
шевельнуться чуть-чуть, переместить какой-нибудь предмет в
пространстве на неуловимое расстояние или подумать о ком-то,
осмыслить что-либо, и... Земля определенно перевернется! Или
даже растворится вовсе, перестанет существовать! Вот почему я и
в самом деле всякий раз, когда проходил мимо здания тюрьмы,
чувствительно боялся проделать неверный шаг, тот самый
единственный шаг, который способен был в одно жесткое мгновение
прочно бросить меня в еще большие социальные застенки, нежели
те, в которых я и так находился. Бросить, загнать мое земное
тело в обшарпанный тупик бетонной камеры...
Я снова сгустил астральный план до зеркального изображения
земного мира, попутные размышления остановились и отступили...
Сгусток моего воображения сосредоточенно завис неподалеку
от городской тюрьмы. Теперь я отрешенно рассматривал
энергетическую картинку многоэтажной темницы человеческих душ.
Я видел, как одни из них прозревали, задумываясь над жизнью,
другие метались всем своим земным телом, изламываясь по
камерам, и выискивали, ожидали лазейки свободы, а третьи
начинали презирать мир земли и даже кое-кто из последних швырял
свое физическое тело на ледяные, пористые стены одиночной
камеры, с раздробленными в некоторых местах бетонными
окровавленными шипами. Я искал Люду, Людочку, как называл ее
Купсик.
Но в самом деле! Где же она?.. Я же точно знал: Люду, ее
астральное тело воруют именно отсюда!.. Но это же мужская
тюрьма...
В камере номер сорок пять сидело четверо заключенных.
Точно, я не сомневался, Людочка должна находиться здесь.
"Но тогда как же так! -- недоумевал я. -- Мужская тюрьма,
в камере одни мужчины, но девушку воруют все-таки отсюда!"
-- Было и у меня на свободе... Все было... -- заунывно
произнес погрустневший Пахан и, невесомо помолчав, заговорил
дальше: -- И четырнадцатилетних девочек трахал, и паскудам с
вок-зала сосать давал, и бабки шелестели по ветру...
-- У меня ведь моя дочурка тоже сидит в колонии, ей сейчас
пятнадцать, -- на тяжелом выдохе бессильно высказал Косой. --
Ох, и набухались, помню, однажды!.. За поселком, на полянке...
Был я, мой братан и она, Маринка!.. Ей тогда еще четырнадцати
не исполнилось. В этот, как его, волейбол играли... -- Косой
помолчал, словно прикидывая что-то. -- Поиграли, на травке
развалились, классно под солнышком разнежились! Братан зачал
шарить груди у Маринки, шепчет все, ножки, мол, у твоей пискли
хорошенькие. А она, сучка, лежит и балдеет, как же, мужик
ласкает! Потом смотрю, а он ее уже сосет вовсю! Юбку заголил...
Орала, как резаная, искусала братану плечи, стерва! А потом и я
на нее залез о кости погреметь, меня не кусала, соплями
шмыгала, выла, но терпела, как-никак, отец все-таки!
-- Да-а... -- протянул Полковник. -- Житуха сложная штука,
я вот когда служил, долго разбирался, кто же прав, а кто же
нет. И все-таки пришел к тому, что как ты поступаешь, так и
должно быть на этой заподлистой земле дураков!... Бывало, все
бумажки перекладываешь, крысой конторской себя чувствуешь, а
все одно, хочется тебе хорошо жить! Вот и врал, и лебезил,
объе...л кого придется... Да-а... Житуха сложная штука...
-- А я хотел бы снова стать ребенком... -- обнаружился в
молчаливом проеме четвертый голос. Четверо арестованных,
заключенных в камеру голоса, четверо скованных не только телом,
но и застенками души, присутствовали рядом друг с другом,
поодаль уже долгое время, и могли они всего лишь
переговариваться, обитая в тупичках своих мирских тел,
осмысливая эти тупички. Но нет. Они не осмысливали тупички
своих мирских тел, скорее, они осмысливали тупик своей камеры и
с наслаждением думали и стремились в более заманчивый тупик,
тупик немых, отрешенных друг от друга земных форм...
Они никак не могли понять, не хотели осмыслить свою
истинную тюрьму -- тело... Металлический хруст в замке заставил
арестантов повернуть головы в сторону двери.
-- Ну что, гаврики, -- возникла в проеме двери, будто
зловещий портрет из другого мира, фигура тюремщика, -- жрать
будете?... -- Тюремщик молчаливо усмехался над своими
питомцами. Четверо ничего не ответили.
-- Сдохнете с голодухи! Пидары!... -- проорал оскалисто
он. -- Ну и х.. с вами, голодуйте, -- добавил тюремщик
поспокойнее. Дверь затрещиной вонзилась обратно в свой железный
квадрат, и снова металлический хруст в замке, и металлические
шаги в коридоре... Заключенные долго сидели неподвижно и
опустошенно переглядывались...
-- А может, все-таки пожрем, ребята?.. -- исподволь словно
попросился Полковник.
-- Ты что, гад!.. -- вскочил с залеженных нар Пахан на
прочные тяжеловесные ноги и ласковым взглядом оперся на
Полковника, будто король, желающий раздавить самую поганую
сволочь, козявку, вдавить в бетонную стену... -- Завтра тебя
утопят в унитазе... Или меня... Ты тоже жрать!... Гнида! --
Полковник притаился... Остальные двое продолжали сидеть
молча...
Пахан зашагал по камере от окна к стене, от стены к окну.
Он шагал, будто раздавливал время, будто хотел уйти как можно
дальше, отойти прочь...
-- Пахан! -- окликнул шагающего Косой.
-- Молчи! -- огрызнулся Пахан. -- Я знаю, что делаю.
-- Я люблю тебя, Пахан.
Пахан остановился, пристально обернулся от окна на
последний голос.
-- Знаю и верю, -- задумчиво сказал он, подошел к любимому
арестанту, обнял и поцеловал его.
-- Да. Эти шакалы все могут, но жрать заставить нас --
никогда!.. -- отрывисто заговорил Косой. -- Люди мы или не
люди!.. Не дадим себя топить в унитазах!.. Голодовка!! -- дико
проорал он в сторону двери. -- Да... Но жрать все-таки, х.....
-- Молчи! Падла! -- зверино прошипел Пахан.
Косой тут же осекся и виновато сморщился.
Какое-то время все четверо сидели в неподвижной тишине. И
вот...
Пахан снова приласкал своего любимого арестанта по камере:
стал целовать его в губы.
-- Хорошая... -- властно шептал он, -- одна ты у меня...
Пахан нежно стянул штаны с любимого арестанта и обнажил
свое мужское достоинство. Этот арестант выглядел утонченно,
женственно: длинные волосы: худое, острое лицо; замысловато и
привлекательно улыбчивый; маленький носик слегка привздернутый;
в смолянистых глазах глубокая печаль и ожидание. Под штанами у
арестанта оказались белые кружевные трусики. Их он стянул и
стал на четвереньки... Косой и Полковник прикрыли глаза, будто
задремали...
-- Людочка... -- насладительно засопел Пахан, истекая
слюною, а я -- отшатнулся от объема тюремного Астрала и унесся
прочь.
Одержание любви
В тот день, когда я разговаривал с Наташей по телефону,
когда я впервые овладел земным телом председателя кооператива,
|
BIGLIB
