 |
"абсолютно различны, но также нераздельны и неразделимы" [83]. Присутствие и
отсутствие со-принадлежат друг другу. Отсутствие таким образом укоренено в
присутствии, что возможна лишь ограниченная его открытость познанию:
различие "объективированное/необъективированное" не может быть преодолено
или устранено. Присутствие можно мыслить исключительно в его отношении с
отсутствием: какие бы сущности не стояли за ними, присутствие или отсутствие
обретает свое значение лишь ввиду отсутствия другой сущности. Отношение
присутствие-отсутствие есть условие действительности любого социального
факта: на месте присутствия появляется отсутствие, и наоборот.
Мерой социологической практики могут служить ее собственные
эпистемологические альтернативы (см.: [84]). Альтернативой абсолютизации
присутствия выступает отсутствие: под присутствием следует понимать не
означаемое (свойство или объект), но различие, а именно: различие между
присутствием и отсутствием как различие между нетематизированным и
тематизированным. Присутствие есть различие - замкнутая структура различия
"необъективированное/объективированное", которая конституируется
присутствием (внутренний полюс оппозиции) и отсутствием (внешний полюс).
Только оба полюса производят различие, производят присутствие, и все, что
можно описать с помощью этого различия, относится либо к присутствию, либо к
отсутствию.
глава 8
О НАИВНОЙ И АНГАЖИРОВАННОЙ СОЦИОЛОГИИ
...Влияние писателя огромно, оно намного превосходит непосредственно
совершаемые им действия - настолько, что скудная реальность его действий
вообще не перетекает на его влияние, которое не может по-настоящему
опереться на нее, чтобы развернуться во всю ширь.
М. Бланшо. Литература и право на смерть
Мысль - всегда немного одиночество. Когда ее ангажируют, она может
отклониться [в сторону]. Я знаю это. Я понял это будучи ректором в 1933 году
в трагический момент немецкой истории. Я ошибся. Остается ли философией
ангажированная философия? Что знает философ о том способе, которым философия
реально воздействует на людей и историю?
Беседа с Хайдеггером. "L'Express", 20-26 oct. 1969
"Беспредпосылочной" науки не существует, поэтому необходимо исследовать
то, что в глазах ученого обладает очевидностью, понятно само по себе -
таков, согласно М. Веберу [85], императив социологии. Одной из важнейших
предпосылок конвенциональных понятий, входящих в "здравый смысл"
социологического сообщества, являются политические представления. Социология
внутренне связана с политикой, поскольку изучает устройство социального
мира, который политика пытается "обустроить"92.
В социологических понятиях a priori задано то, что следует произвести с
их помощью, причем трансцендентальное калькируется с эмпирического,
изначальное "в(дение" выводится из перцептивного "зрения" (ср. [86]).
Интерпретируя различие между априорным и эмпирическим как различие между
объективированным и необъективированным, необходимо отказаться от понимания
априорного как трансцендентального и признать его исторический [87, с. 215],
социокультурный и, следовательно, политический характер. Априорные
установления не могут подкрепляться фактами, поскольку они сами задают
рамки, "...в которых вообще могут выступать факты"; процесс их обоснования
заканчивается в "историческом фоне", который сам, в свою очередь,
образовался из другой "фоновой глубины" [88]. Иными словами, социологическая
концепция (как интерсубъективно конститутивный для социологического опыта
априорный элемент) не есть слепок или "отражение" содержания социального
мира, она активно продуцирует само это содержание, исходя, в том числе, из
социокультурного опыта социолога. Этот жизненный опыт, даже если он
переживается как радикально деполитизированный, на самом деле является
продуктом политического производства.
Приравнивая социологический опыт к социальному, исследователь нередко не
конструирует эксплицитно свой предмет, а использует легитимные практические
схемы, составляющие доксу. Какова "диалектика" понятийно выраженного
социологического знания и легитимных практических схем, проявляющихся в
классификациях и иерархизациях, вuдениях и делениях социального мира,
которые зафиксированы в дискурсе государства и СМИ, системе образования и
"массовой культуре", а также в практиках агентов? Практическая схема
"содержится" в исполнении любой практики. Легитимная практическая схема не
только "заключена" в осуществлении легитимной практики, но и полагается
социологией как одно из условий ее возможности93. Утверждается
непосредственность и неопровержимость легитимной практической схемы, ибо
считается, что она всегда предпослана свершающимся практикам. Но легитимная
практическая схема не есть знание, тем более, - тематическое или предметное.
Она может стать пред-знанием или предпонятием доксы, может даже оформиться в
социологическое понятие, но для этого необходима деятельность профессионалов
научного производства. Однако насколько понятие сконструировано посредством
рефлексии над нетематической практической схемой, настолько понятие не может
ее отрицать: понятие будет неадекватным, если оно опровергается условиями
своей возможности. В частности, практические схемы агентов составляют часть
такого социологического факта, как "нация", в силу чего социологическое
понятие "нация" не может им противоречить, но включает в себя определенные
смыслы соответствующих социальных действий94.
Тематическое, понятийное выражение легитимных практических схем
реализуется как "синтез a priori" (не по И. Канту), формулирующий новое
знание с всеобщей и необходимой значимостью, а потому исполняющий роль
"парадигмы" содержательных суждений в пределах социологии в целом.
Социо-логически схема такого "синтеза" выглядит следующим образом.
Социологические суждения о сущих социального мира обосновываются рефлексией
над производящими/воспроизводящими их практиками агентов, а также
социальными условиями возможности практик. Практические схемы - одно из
условий возможности практик. "Главные утверждения" социологии получены
изучением легитимных практик (нелегитимные определяются через отклонение от
них, т. е. как девиантные) и их условий, поэтому теоретическая рефлексия
осуществляется над легитимными практическими схемами95. В свою очередь,
легитимные практические схемы суть интериоризированные объективные структуры
и поэтому имеют всеобщее значение96. Легитимные практические схемы выступают
субъективным моментом социальных отношений. Они доступны непосредственному
пониманию и выражают единичный и случайный опыт агентов так, как если бы он
был всеобщим и необходимым структурным инвариантом социального мира. A
priori социологической теории (под коим мы подразумеваем эмпирическое
историческое a priori) "субъективно" обладает признаками безусловной
необходимости, непосредственной доступности пониманию и достоверности. Речь
не идет о том, что эти абсолютные признаки даны абсолютно: "безусловная
необходимость" есть социально обусловленное представление о "безусловной
необходимости"97. (Это относится и к "непосредственной доступности
пониманию" и "абсолютной достоверности".) Какая же позиция эффективнее
других может сформировать представления об абсолютности своих представлений?
Государство, претендующее (успешно) на монополию легитимного символического
насилия98.
Согласно Э. Дюркгейму и Э. Кассиреру, П. Бурдье и Н. Элиасу, П. Бергеру и
Т. Лукману, политический порядок - это порядок в основном символический:
политические структуры суть объективированные представления и, в частности,
системы классификации сущих социального мира. Поэтому политическая борьба
имеет символическую природу и ведется, в сущности, за сохранение или
изменение сложившейся социально-политической структуры посредством
сохранения или изменения в(дения социального мира, которое можно трактовать
как легитимную систему социально-политической классификации. Внешней целью
политической борьбы выступает монополия использования материальных и
символических ресурсов государства, а истинной - монополия производства и
распространения системы легитимной классификации социального мира, потому
что именно она, в конечном счете, обусловливает политические практики.
Точнее, с одной стороны, система социально-политической классификации
воздействует на агентов, которые ее принимают, с другой - практики этих
агентов воздействуют на социальную действительность, приближая ее к
легитимному представлению о ней.
Социология не может существовать в некоем интеллектуальном утопическом
поле, независящем от политически заряженного здравого смысла99,
предпонятийных очевидностей исторического и социокультурного "фона" и т. п.
Мы всегда мыслим в пространстве предстающих в качестве очевидных,
"натурализованных" обыкновений, которые управляют мышлением и освобождают
нас от размышления.
Поэтому гетерогенной частью социологии является не-на-учное в ней,
например, политика. Политика не только в смысле радикально "иного"
социологии, но и как условие ее возможности100. С одной стороны, утверждая
автономию социологии, мы ставим ее в зависимость от внесоциологических
определений (философии, политики...), с другой, утверждая полноту социологии
как опыта, мы не полагаем ничего внешнего по отношению к ней (но вместе с
тем теряем внешние гарантии). Этому соответствуют два образа социологии: как
материализованной "системы метафор истины" и как политического
(государственного, общественного) "аппарата". Они несводимы друг к другу, и
точка зрения на социологию каждого исследователя зависит от того, по какую
"сторону баррикады" он в данный момент находится.
Важнейшим средством социологического объяснения является классификация -
система соподчиненных понятий (логических классов объектов социального
мира), - которая раскрывает отношения между исследуемыми объектами и
ориентирует социолога в их многообразии. Социальные классификации,
зафиксированные в доксе, "непосредственно примыкают" к социологическим: и те
и другие представляют собой иерархизированные системы понятий, объекты
социального мира в которых "...не просто расположены изолированными друг от
друга группами; эти группы поддерживают между собой определенные отношения,
а их совокупность образует единое целое" [89]. Но иерархия логических
классов объектов социального мира означает или отражает их действительную
социальную - и/или политическую - иерархию, т. е. существующие между ними
отношения господства/подчинения/независимости. Поэтому всякая
социологическая классификация имеет политические коннотации, она изначально
"...есть способ подавления: латинское слово ordo имеет два значения:
"порядок" и "угроза"" [90] и в силу этого политически нагружена. Ближайшим
образом, социолог не стоит перед выбором: быть или не быть втянутым в
политическую борьбу: он всегда либо находится под сенью или в свете
Власти101, либо осиян своей внеположностью ей. Граница между энкратическими
(принадлежащими власти) и акратическими (внеположными ей) теориями
применительно к социологии коррелирует с различием между основанными
непосредственно на доксе и парадоксальными теориями102.
Что такое "наивная социологическая теория"? Перефразируя И. Канта,
теоретическую наивность можно назвать "вспышкой" доксы, противостоящей тому,
что стало "второй натурой" социолога - научному производству и его
критической рефлексии [91]. От наивного социолога требуется, чтобы докса
"одержала в нем победу" над наукой, "...произойдет ли это помимо осознания и
воли личности или будет полностью осознано последней" [92]. Наивность есть
самоочевидность социолога для самого себя, она служит его самооправданием.
Сущность самоочевидности и самооправдания - воля к власти. Наивный социолог
глаголет "от имени и по поручению" доксы, делающей его непогрешимым и
устраняющей основания для различения научных и политических смыслов.
Докса - не только своеобразное хранилище расхожих "истин", в котором
аккумулируются представления о правдоподобном, но и "архив" в значении,
которое придавал этому термину М. Фуко, т. е. закон того, что может быть
высказано (см.: [26]). Правдоподобное может не соответствовать
действительности, но оно всегда отвечает обыденным представлениям о
социально возможном, а наивная социология опирается именно на них.
Воспринимаясь как нечто очевидное, не подлежащее сомнению, правдоподобное,
усвоенное наивной социологией, вполне соответствует роли массовой
социологии, коль скоро "массовый читатель" потребляет ее наравне с
журналистикой, публицистикой или астрологией. В наивной социологической
теории любое суждение оказывается носителем политического начала, зависящего
от требований текущего момента. Поскольку наивный социолог не разорвал с
предпонятиями, постольку он не мыслит себя вне связи с "широкой публикой",
"массовой аудиторией".
Наивная социология прячет под личиной "естественной социологической
установки" то, что надлежит мыслить как буквальное - отношение
вовлеченности, политическую заинтересованность. Политические ценности
выступают в качестве вненаучной опоры для наивного социолога, не
производящего ни репрезентативной, ни конструктивной теории: он лишь
объективирует свое практическое чувство, прибегает к символическим
стратегиям, непосредственно побуждающим к политическим действиям. Из этого
не следует, что наивная социология всегда исходит из ложных представлений о
социальной действительности, но в любом случае она не стремится к
максимальной интеллектуальной ясности.
Наивный социолог, утверждающий беспредпосылочность своей науки, находится
в плену у непосредственной очевидности доксы как совокупности достоверных
"фактов". Таким образом очевидность приобретает нормативный характер:
неправдоподобие приравнивается к трансгрессии и осуждается с позиций
"естественных" моральных и политических ценностей.
Наивная социология преподносит историческую доксу как природу и поэтому
|
BIGLIB
