 |
 |
Исповедь
Автор "Августин"
Размер 518017 Байт
Страница 10 из 44
|
 |
XII.
20. Я не знал тогда этого, я любил дольную красоту, я шел в бездну и
говорил друзьям своим: "Разве мы любим что-нибудь кроме прекрасного? А что
такое прекрасное? И что такое красота? Что привлекает нас в том, что мы
любим, и располагает к нему? Не будь в нем приятного и прекрасного, оно ни
в коем случае не могло бы подвинуть нас к себе". Размышляя, я увидел, что
каждое тело представляет собой как бы нечто целое и потому прекрасное, но в
то же время оно приятно и тем, что находится в согласовании с другим. Так
отдельный член согласуется со всем телом, обувь подходит к ноге и т. п. Эти
соображения хлынули из самых глубин моего сердца, и я написал работу "О
прекрасном и соответствующем", кажется, в двух или трех книгах. Тебе это
известно, Господи: у меня же выпало из памяти. Самих книг у меня нет; они
затерялись, не знаю, каким образом.
XIII.
21. Что побудило меня, Господи, Боже мои, посвятить эти книги Гиерию,
римскому оратору, которого я не знал лично, но которым восхищался за его
громкую славу ученого. Мне сообщили некоторые его изречения, и они мне
нравились. Еще больше нравился он мне потому, что очень нравился другим, и
его превозносили похвалами, недоумевая, как сириец, умевший сначала
прекрасно говорить по-гречески, стал впоследствии мастером латинской речи и
выдающимся знатоком во всех вопросах, касающихся философии.
Человека хвалят, и вот его заглазно начинают любить. Разве эта любовь
входит в сердце слушающего от слов хвалящего? Нет! любящий зажигает любовью
и другого. Поэтому и любят того, кого хралят другие, веря, что хвала ему
возглашается нелживым сердцем, а это значит, что хвалят, любя.
22. Так любил я тбгда людей, доверяясь суду человеческому, а не Твоему,
Господи, которым никто не обманывается.
Почему, однако, хвалы ему воздавались совсем иные, чем знаменитому вознице
или цирковому охотнику, прославленному народной любовью? Они были серьезны
и важны; такие хотел я услышать о себе самом. Я ведь не хотел бы, чтобы
меня хвалили и любили так, как актеров, хотя я сам расхваливал их и любил;
но я избрал бы полную неизвестность, даже ненависть к себе, ноне такую
славу, но не такую любовь. Какими гирями одна и та же душа развешивает
разную, столь несходную любовь? Почему я люблю в другом то, что
одновременно ненавижу? Я ведь гнушаюсь этим для себя и наотрез от этого
отказываюсь. А мы оба, и он и я, люди! Хорошую лошадь можно любить, не
желая стать ею, даже если бы это было возможно. С актером случай другой: он
нашего рода. Значит, я люблю в человеке то, что для меня в себе ненавистно,
хотя и я человек? Великая бездна сам человек, "чьи волосы сочтены" у Тебя,
Господи, и не теряются у Тебя, и, однако, волосы его легче счесть, чем его
чувства и движения его сердца.
23. Что же касается Гиерия, то он принадлежал к тому типу ораторов, который
мне так нравился, что мне самому хотелось быть одним из них. Я заблуждался
в гордости своей, "был носим всяким ветром", и совершенно скрыто от меня
было руководство Твое. И откуда мне знать и как с уверенностью исповедать
Тебе, что я больше любил его за любовь и похвалы, чем за те занятия, за
которые его хвалили? Если бы те же самые люди не хвалили, а бранили его и
рассказывали о нем то же самое, но с бранью и презрением, я не
воспламенился бы любовью к нему, хотя ни занятия его, ни он сам не стали бы
другим: другими были бы только чувства рассказчиков.
Вот куда брошена немощная душа, не прилепившаяся еще к крепкой истине. Ее
несет и кружит, бросает туда и сюда, смотря по тому, куда дует вихрь слов и
мнений. Они заслоняют ей свет, и она не видит истины. Она же вот - перед
нами.
Для меня тогда было очень важно, чтобы моя книга и мои труды стали известны
этому человеку. Его одобрение заставило бы меня загореться еще большим
усердием; его неодобрение ранило бы мое суетное, не имевшее в Тебе опоры
сердце. И, однако, я с любовью охотно переворачивал перед своим умственным
взором вопрос о прекрасном и соответственном, о чем писал ему, и приходила
восторг от своей работы, не нуждаясь ни в чьих похвалах.
XIV.
24. Я не видел, однако, стержня в великом деле, в искусстве Твоем,
Всемогущий, "Который один творишь чудеса". Душа моя странствовала среди
телесных образов: "прекрасное", являющееся таковым само по себе, и
"соответственное", хорошо согласующееся с другим предметом, я определял и
различал, пользуясь доказательствами и примерами из мира физического.
Потом я обратился к природе души, но ложные понятия, бывшие у меня о мире
духовном, мешали мне видеть истину. Во всей силе своей стояла истина у меня
перед глазами, а я отвращал свой издерганный ум от бестелесного к линиям,
краскам и крупным величинам. И так как я не мог увидеть это в душе, я
думал, что не могу видеть и свою душу. Я любил согласие, порождаемое
добродетелью, и ненавидел раздор, порождаемый порочностью. В первой я
увидел единство, во второй - разделенность. Это единство представлялось мне
как совместность разума, истины и высшего блага; разделенность - как некая
неразумная жизнь и высшее зло. Я, несчастный, считал, что оно не только
субстанция, но что это вообще некая жизнь, только не от Тебя исходящая,
Госпрди, от Которого вс°. Единство я назвал монадой, как некий разум, не
имеющий пола, а разделенность - диадой: это гнев в преступлениях и похоть в
пороках. Сам я не понимал, что говорю. Я не знал и не усвоил себе, что зло
вовсе не есть субстанция, и что наш разум не представляет собой высшего и
неизменного блага.
25. Преступление есть порочное движение души, побуждающее к действию, в
котором душа и утверждает себя дерзостно и взбаламученно. Разврат есть
необузданное желание, жадное к плотским радостям. Если разумная душа сама
порочна, то жизнь пятнают заблуждения и ложные понятия. Как раз такая и
была у меня тогда, и я не знал, что ее надо просветить другим светом, чтобы
приобщить к истине, потому что в ней самой нет истины. Ибо "Ты зажжешь
светильник мой, Господи, Боже мой, Ты просветишь тьму мою; и от полноты
Твоей получим мы вс°. Ты свет истинный, освещающий всякого человека,
приходящего в этот мир, ибо у Тебя нет изменения и ни тени перемены".
26. Я порывался к Тебе и был отбрасываем назад, да отведаю вкуса смерти,
потому что "Ты противишься гордым".
А разве не великая гордость притязать по удивительном безумию, что по
природе своей я то же самое, что и Ты Подверженный изменению и ясно видя
это из того, что я очень хотел быть мудрым, дабы стать лучше, я предпочел,
однако считать Тебя подверженным изменению, чем признать, что я не то же
самое, что и Ты. Потому я и был отталкиваем назад, и Ты пригибал мою
кичливую выю. Я носился со своими телесными образами; я, плоть, обвинял
плоть, и "бродячий дух", я не повернулся к Тебе; бродя, я бродил среди
несуществующего ни в Тебе, ни во мне, ни в теле: тут не было подлинных
Твоих созданий, а были одни мои пустые мечтания. И я спрашивал у малых
верных детей Твоих, моих сограждан, из среды которых я, сам того не зная,
был изгнан, я спрашивал их, нелепый болтун: "Почему же заблуждается душа,
которую создал Бог?" Я не хотел, чтобы меня спросили: "Почему же
заблуждается Бог?" И я силился доказать, что скорее Ты в своей неизменной
сущности вынужден впасть в заблуждение; чем признаться, что я подверженный
изменению, добровольно сбиваюсь с пути и в наказанне за это впадаю в
заблуждение.
27. Мне было, пожалуй, лет двадцать шесть, двадцать семь, когда я закончил
эти свитки, развертывая перед собой свои выдумки - эти материальные образы,
оглушавшие уши моего сердца. Я настораживал их, сладостная Истина, чтобы
услышать мелодию Твою, звучавшую глубоко внутри меня. Я думал о "прекрасном
и соответственном", хотел встать на ноги и услышать Тебя, "радостью
обрадоваться, слыша голос жениха" и не мог: мое заблуждение громко звало
меня и увлекало наружу; под тяжестью гордости своей падал я вниз. "Ты не
давал слуху моему радости и веселия", и не "ликовали кости мои", потому что
"не были сокрушены".
28. И какая польза для меня была в том, что лет двадцати от роду, когда мне
в руки попало одно произведение Аристотеля под заглавием "Десять категорий"
(карфагенский ритор, мой учитель, и другие люди, считавшиеся учеными,
раздуваясь от гордости, трещали о нем, и, слыша это название, я только и
мечтал об этой книге, как о чем-то великом и божественном), я оказался
единственным, прочитавшим и понявшим ее? Когда я беседовал по поводу этих
категорий с людьми, которые говорили, что они с трудом их поняли и то лишь
с помощью ученых наставников, объяснявших их нетолько словесно, но и с
помощью многочисленных рисунков на песке, то оказалось, что они могут
сказать мне о них только то, что я, при своем одиноком чтении, узнай у себя
самого. По-моему, книга эта совершенно ясно толковала о субстанциях и их
признаках: например, человек - это качество; сколько в нем футов роста -
это количество; его отношение к другим: например, чей он брат; место, где
он находится; время, когда родился; его положение:
стоит или сидит; что имеет: обувь или вооружение; что делает или что
терпит. Под эти десять категорий, для которых я привел примеры, и под самую
категорию субстанции подойдет бесконечное число явлений.
29. Какая была мне от этого польза? А вред был. Считая, что вообще вс°
существующее охвачено этими десятью категориями, я пытался и Тебя, Господи,
дивно простого и не подверженного перемене, рассматривать как субъект
Твоего величия или красоты, как будто они были сопряжены с Тобой, как с
субъектом, т.е. как с телом, тогда как Твое величие и Твоя красота это Ты
сам. Тело же не является великим или прекрасным потому, что оно тело:
меньшее или менее красивое, оно вс° равно остается телом.
Ложью были мои мысли и о Тебе, а не истиной: жалкий вымысел мой, не
блаженная крепость Твоя. Ибо Ты повелел, и так и стало со мной: земля
"начала рожать мне терния и волчцы", и с трудом получал я хлеб свой.
30. И какая польза была для меня, что я, в то время негодный раб злых
страстей, сам прочел и понял все книги, относившиеся к так называемым
свободным искусствам, какие только мог прочесть? Я радовался, читая их, и
не понимал, откуда в них то, что было истинного и определенного. Я стоял
спиной к свету я лицом к тому, что было освещено; и лицо мое, повернутое к
освещенным предметам, освещено не было. Тебе известно, Господи, что я
узнал, без больших затруднений и без людской помощи, в красноречии,
диалектике, геометрии, музыке и арифметике; и быстрая сообразительность и
острая проницательность - Твои дары, но не Тебе приносил я их в жертву. Они
были мне не на пользу, а скорее на гибель, потому что я жадно стремился
овладеть доброй долей имущества своего, но "не сохранил для Тебя сил
своих", а ушел от Тебя прочь, в дальнюю страну, чтобы расточить все на
блудные страсти. Какая польза была мне от хорошегр, если я не умел им
хорошо пользоваться? А я стал понимать, как трудно даются эти науки даже
прилежным и толковым ученикам, когда, пытаясь их разъяснить, увидел, что
самого выдающегося среди моих учеников хватало лишь на го, чтобы не так уж
медленно усваивать мои объяснения.
31. Какая была мне польза в этом, если я думал, что Ты, Господи, Бог
истины, представляешь собой огромное светящееся тело, а я обломок этого
тела? Предел извращенности! Но именно таков был я тогда! Я не краснею.
Господи, исповедуя пред Тобой милосердие Твое ко мне и призывая Тебя: я
ведь не краснел, богохульно проповедуя пред людьми и лая на Тебя.
Какая польза была мне от моего ума, так легко справлявшегося с этими
науками, и от такого количества запутаннейших книг, распутанных без помощи
учителя, если я безобразно кощунствовал и гнусно заблуждался в науке
|
