 |
 |
Исповедь
Автор "Августин"
Размер 518017 Байт
Страница 15 из 44
|
 |
правда, не было настоящей радости, но та, которую я искал на путях своего
тщеславия, била много лживее. И он, несомненно, веселился, а я был в тоске;
он был спокоен, менябила тревога. Если бы кто-нибудь стал у меня
допытываться, что я предпочитаю: ликовать или бояться, я ответил бы:
"ликовать". Если бы меня спросили опять: предпочитаю я быть таким, как этот
нищий, или таким, каким я был в ту минуту, то я вс°-таки выбрал бы себя,
замученного заботой и страхом, выбрал бы от развращенности. Разве была тут
правда? Я не должен был предпочитать себя ему, потому что был ученее: наука
не давала мне радости, я искал с ее помощью, как угодить людям - не для
того, чтобы их научить, а только, чтобы им угодить. Поэтому посохом учения
Твоего "Ты и сокрушал кости мои".
10. Прочь от меня те, кто скажет душе моей: "Есть разница в том, чему
человек радуется. Тот нищий находил радость в выпивке; ты жаждал радоваться
славе". Какой славе, Господи? не той, которая в Тебе. Как та радость не
была настоящей, так не была настоящей и моя слава; она только больше
кружила мне голову. Нищий должен был в ту же ночь проспаться от своего
опьянения; я засыпал и просыпался в моем; буду и впредь засыпать в нем и в
нем просыпаться - посмотри, сколько дней! Я знаю, что есть разница в том,
чему человек радуется: радость верующего и надеющегося несравнима с этой
пустой радостью. И тогда, однако, нельзя было нас сравнивать. Разумеется,
он был счастливее и не только потому, что веселье било в нем через край, а
меня глодали заботы, но и потому, что он раздобыл себе вина, осыпая людей
добрыми пожеланиями, а я ложью искал утолить свою спесь. Я много говорил
тогда в этом жсе смысле с моими близкими, часто судил по таким поводам о
собственном состоянии; находил, что мне худо, горевал об этом и тем еще
удваивал свое горе. А если счастье улыбалось мне, то мне скучно было ловить
его, потому что оно улетало раньше, чем удавалось его схватить.
VII.
11. Я вздыхал об этом вместе с моими друзьями, с которыми жил, и особенно
откровенно разговаривал с Алипием и Небридием. Алипий был родом из того же
муниципия, что и я, происходил из муниципальной знати и был моложе меня
возрастом. Он учился у меня, когда я начал преподавать в нашем городе и
позже в Карфагене, и очень любил меня, считая добрым и ученым человеком; я
же любил его за врожденные задатки ко всему доброму, достаточно
обнаружившиеся в нем, когда был он еще совсем юн. Водоворот карфагенской
безнравственностк с ее пылким увлечением пустыми зрелищами втянул его в
цирковое помешательство, и оно закружило его жалостным образом. В то время
я был занят преподаванием риторики в городской школе. Он еще не учился у
меня по причине некоторой натянутости, возникшей между мною и его отцом. Я
узнал, что он одержим губительной любовью к цирку, и тяжко опечалился, мне
казалось, что юноша, подававший такие надежды, обречен на гибель, если уже
не погиб. У меня не было никакой возможности ни уговорить его, ни удержать
силой - по дружеский ли благожелательности или по праву учителя. Я полагал,
что он относится ко мне так же, как и отец, но он был настроен иначе. Не
считаясь с отцовской волей, он начал здороваться со мной и заходить ко мне
в аудиторию: послушает меня и уйдет.
12. У меня выпало из памяти поговорить с ним о том, чтрбы он не убивал
своих превосходных дарований слепым и пагубным пристрастием к пустым
забавам. Ты же, Господи, Который стоишь у кормила всего сотворенного Тобой,
Ты не забыл будущего служителя Твоего. Его исправление должно быть
приписано явно Тебе, но совершил Ты его через меня, без моего ведома.
Однажды, когда я сидел на обычном месте, а передо мной находились ученики,
Алипий вошел, поздоровался, сел и углубился в наши занятия. Случайно в
руках у меня оказался текст, который, показалось мне, удобно пояснить
примером, заимствованным из цирковой жизни; чтобы сделать мысль, которую я
старался внедрить, приятнее и понятнее, я едко осмеял людей, находившихся в
плену у этого безумия. Ты знаешь, Господи, что в ту минуту я не думал о
том, как излечить Алипия от этой заразы. Он же сразу отнес эти слова к себе
и решил, что они были сказаны только ради него. Другой, услышав их,
вспыхнул бы гневом на меня, но честный юноша, услышав их, вспыхнул гневом
на себя и еще горячее привязался ко мне. Ты ведь сказал когда-то и включил
это слово в Писание: "обличай мудрого, и он возлюбит тебя". А я и не
обличал его, но Ты, пользуясь всеми, с ведома и без ведома их, в целях Тебе
известных - и цели эти всегда справедливы, - превратил слова мои и мысли в
горящие угли, чтобы выжечь гниль в душе, подающей добрые надежды, и
исцелить ее. Пусть не восхваляет Тебя тот, кто не видит милосердия Твоего,
которое я исповедую Тебе из глубины сердца своего.
После моих слов он вырвался из этой глубокой ямы, куда с удовольствием
влез, наслаждаясь собственным самоослеплением; мужественное самообладание
встряхнуло его душу, и с нее слетела вся цирковая грязь; в цирк он больше
не показывался. Затем он преодолел сопротивление отца, не желавшего, чтобы
сын имел меня своим учителем; отец отступили уступил. Начав у меня опять
свое учение, он вместе со мной запутался в манихейском суеверии: ему
нравилась их хваленая воздержанность, которую он считал подлинной и
настоящей. А была она коварной и соблазнительной, уловляющей драгоценные
души, не умеющие пока прикоснуться к высотам истинной добродетели; они
легко обманывались внешностью добродетели, мнимой и поддельной.
VIII.
13. Не оставляя, конечно, того земного пути, о котором ему столько напели
родители, он раньше меня отправился в Рим изучать право, и там захватила
его невероятным образом невероятная жадность к гладиаторским играм.
Подобные зрелища были ему отвратительны и ненавистны. Однажды он случайно
встретился по дороге со своими друзьями и соучениками, возвращавшимися с
обеда, и они, несмотря на его резкий отказ и сопротивление, с ласковым
насилием увлекли его в амфитеатр. Это были как раз дни жестоких и
смертоубийственных игр. "Если вы тащите мое тело в это место и там его
усадите, - сказал Алипий, - то неужели вы можете заставить меня впиться
душой и глазами в это зрелище? Я буду присутствовать, отсутствуя, и таким
образом одержу победу и над ним, и над вами". Услышав это, они тем не менее
повели его с собой, может быть, желая как раз испытать, сможет ли он
сдержать свои слова. Придя, они расселись, где смогли; вс° вокруг кипело
свирепым наслаждением. Он, сомкнув глаза свои, запретил душе броситься в
эту бездну зла; о, если бы заткнул он и уши! При каком-то случае боя,
потрясенный неистовым воплем всего народа и побежденный любопытством, он
открыл глаза, готовый как будто пренебречь любым зрелищем, какое бы ему ни
представилось. И душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело
гладиатора, на которого он захотел посмотреть; он упал несчастливее, чем
тот, чье падение вызвало крик, ворвавшийся в его уши и заставивший открыть
глаза: теперь можно было поразить и низвергнуть эту душу, скорее дерзкую,
чем сильную, и тем более немощную, что она полагалась на себя там, где
должна была положиться на Тебя. Как только увидел он эту кровь, он упился
свирепостью; он не отвернулся, а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал,
не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом.
Он был уже не тем человеком, который пришел, а одним из толпы, к которой
пришел, настоящим товарищем тех, кто его привел. Чего больше? Он смотрел,
кричал, горел и унес с собои безумное желание, гнавшее его обратно. Теперь
он не только ходил с теми, кто первоначально увлек его за собой: он
опережал их и влек за собой других. И отсюда вырвал его Ты мощной и
милосердной рукой и научил его надеяться не на себя, а на Тебя; только
случилось это гораздо позднее.
IX.
14. В памяти его остался этот случай, как лекарство на будущее. То же было
и с другим происшествием.
Он тогда еще учился у меня в Карфагене. 0днажды в полдень обдумывал он на
форуме декламацию, которую должен был произнести, - это обычное школьное
упражнение, - и Ты допустил, чтобы его как вора, схватили сторожа форума.
Думаю, Господи, что Ты разрешил это только по одной причине: пусть этот
муж, столь великий в будущем, рано узнает, что нельзя быть опрометчиво
доверчивым при разборе дела и нельзя человеку с легким сердцем осуждать
человека.
Он прогуливался перед судилищем один, со своими дощечками и стилем, когда
какой-то юноша, тоже школьник, оказавшийся настоящим вором, подошел со
спрятанным топором незаметно для Алипия к свинцовой решетке над улицей
Ювелиров и стал обрубать свинец. Услышав стук топора, ювелиры, находившиеся
внизу, заволновались и послали людей схватить того, кто будет застигнут.
Услышав голоса, вор бросил свое орудие, боясь, что его с ним задержат, и
убежал. Алипий не видел, как он вошел, но как выходил, заметил; видел, что
тот удирает. Желая узнать, в чем дело, он подошел к тому же месту и, стоя,
с изумлением рассматривал найденный топор. Посланные находят Алипия одного;
он держит в руках топор, на стук которого они прибежали; его хватают, тащат
и, хвастаясь, что поймали на месте преступления вора, в сопровождении толпы
людей, живших около форума, ведут представить судье.
15. На этом и кончился урок. Ты тут же, Господи, пришел на помощь
невинности, свидетелем которой был один Ты. Когда его вели - в темницу ли
или на пытку - с ним повстречался архитектор, бывший главным надзирателем
за общественными зданиями. Провожатые чрезвычайно обрадовались этой
встрече, потому что, когда с форума что-то пропадало, то он неизменно
подозревал их в краже: пусть, наконец, он узнает, кто это делал. Человек
этот часто видел Алипия в доме одного сенатора, к которому хаживал; он
сразу же узнал Алипия; взяв за руку, вывел из толпы, стал расспрашивать,
почему стряслась такая беда, и услышал, что произошло. Он приказал идти за
собою всему собранию, грозно шумевшему и волновавшемуся. Подошли к дому
юноши, совершившего кражу; у ворот стоял раб. Был это совсем мальчик; ему и
в голову не пришло испугаться за своего хозяина, а рассказать обо всем он
мог, так как сопровождал хозяина на форуме. Алипий припомнил его и сообщил
об этом архитектору. Тот показал рабу топор и спросил, чей он. "Наш", -
тотчас же ответил он, и когда его стали расспрашивать, то он раскрыл и вс°
остальное.
Так перенесено было обвинение на этот дом к смущению толпы, собравшейся
было справлять триумф над Алипием; будущий проповедник Слова Твоего и
церковный судья во многих делах ушел, обогатившись знанием и опытом.
X.
16. Итак, я застал его в Риме; крепкие узы связывали его со мной, и он
отправился в Медиолан, чтобы не покидать меня и на практике применить свое
значение права; тут он больше следовал желанию родителей, чем своему. Он
уже трижды был заседателем и поражал остальных своим бескорыстием; его еще
больше поражали люди, которым золото было дороже честности. Характер его,
впрочем, подвергали испытанию не только соблазны стяжания, но и жало страха.
В Риме был он асессором при комите, ведавшем италийскими финансами. Был там
в это время один могущественнейший сенатор; многих связал он своими
благодеяниями или подчинил страхом. Он захотел, пользуясь, как обычно,
своим могуществом, дозволить себе нечто, законом иедозволенное; Алипий
воспротивился. Ему пообещали награду, он посмеялся; пригрозили - он презрел
угрозы. Все удивлялись этой необыкновенной душе, которая не желала себе в
друзья и не боялась, как недруга, человека, широко известного своими
бесчисленными возможностями и покровительствовать и вредить. Комит, при
котором Алипий состоял в советниках, хотя и сам был против, он не отвечал
|
