 |
 |
Исповедь
Автор "Августин"
Размер 518017 Байт
Страница 29 из 44
|
 |
мной зрительные образы: они словно спрятаны и отложены в сторону. Я могу,
если мне угодно, вытребовать и их, и они тут как тут: язык мой в покое,
горло молчит, а я пою, сколько хочется, и зрительные образы, которые,
однако, никуда не делись, не вмешиваются и ничего не нарушают, пока я
перебираю другую сокровищницу, собранную слухом. Таким же образом вспоминаю
я, когда мне захочется, то, что внесено и собрано другими моими чувствами;
отличаю, ничего не обоняя, запах лилий от запаха фиалок; предпочитаю мед
виноградному соку, и мягкое жесткому, ничего при этом не отведывая и ничего
не ощупывая, а только вспоминая.
14. Вс° это происходит во мне, в огромных палатах моей памяти. Там в моем
распоряжении небо, земля, море и вс°, что я смог воспринять чувством, -
вс°, кроме мной забытого. Там встречаюсь я и сам с собой и вспоминаю, что я
делал, когда, где и что чувствовал в то время, как это делал. Там находится
вс°, что я помню из проверенного собственным опытом и принятого на веру от
других. Пользуясь этим же богатством, я создаю по сходству с тем, что
проверено моим опытом, и с тем, чему я поверил на основании чужого опыта,
то одни, то другие образы; я вплетаю их в прошлое; из них тку ткань
будущего: поступки, события, надежды - вс° это я вновь и вновь обдумываю
как настоящее. "Я сделаю то-то и то-то", - говорю я себе в уме моем, этом
огромном вместилище, полном стольких великих образов, - за этим следует
вывод: "О если бы случилось то и то-то!". "Да отвратит Господь то-то и
то-то", - говорю себе, и когда говорю, тут же предстают передо мной образы
всего, о чем говорю, извлеченные из той же сокровищницы памяти. Не будь их
там, я не мог бы вообще ничего сказать.
15. Велика она, эта сила памяти, Господи, слишком велика! Это святилище
величины беспредельной. Кто исследует его глубины! И, однако, это сила
моего ума, она свойственна моей природе, но я сам не могу полностью
вместить себя. Ум тесен, чтобы овладеть собой же. Где же находится то свое,
чего он не вмещает? Ужели вне его, а не в нем самом? Каким же образом он не
вмещает этого? Великое изумление вс° это вызывает во мне, оцепенение
охватывает меня.
И люди идут дивиться горным высотам, морским валам, речным просторам,
океану, объемлющему землю, круговращению звезд, - а себя самих оставляют в
стороне! Их не удивляет, что, говоря обо всем этом, я не вижу этого перед
собой, но я не мог бы об этом говорить, если бы не видел в себе, в памяти
своей, и гор, и волн, и рек, и звезд (это я видел наяву), и океана, о
котором слышал, во всей огромности их, словно я вижу их въявь перед собой.
И, однако, не их поглотил я, глядя на них своими глазами; не они сами во
мне, а только образы их, и я знаю, что и каким телесным чувством
запечатлено во мне.
IX.
16. Не только это содержит в себе огромное вместилище моей памяти. Там
находятся все сведения, полученвые при изучении свободных наук, и еще не
забытые; они словно засунуты куда-то внутрь, в какое-то место, которое не
является местом: я несу в себе не образы их, а сами предметы. Все мои
знания о грамматике, о диалектике, о разных видах вопросов живут в моей
памяти, причем ею удержан не образ предмета, оставшегося вне меня, а самый
предмет. Это не отзвучало и не исчезло, как голос, оставивший в ушах свой
след и будто вновь звучащий, хотя он и не звучит; как запах, который,
проносясь и тая в воздухе, действует на обоняние и передает памяти свой
образ, который мы восстанавливаем и в воспоминании; как пища, которая,
конечно, в желудке теряет свой вкус, но в памяти остается вкусной; как
вообще нечто, что ощущается наощупь и что представляется памяти, находясь
даже вдали от нас. Не самые эти явления впускает к себе память, а только с
изумительной быстротой овладевает их образами, раскладывает по удивительным
кладовкам, а воспоминание удивительным образом их вынимает.
Х.
17. В самом деле, когда я слышу, что вопросы бывают трех видов: существует
ли такой-то предмет? что он собой представляет? каковы его качества? то я
получаю образы звуков, из которых составлены эти слова, и знаю, что эти
звуки прошуршат в воздухе и исчезнут. Мысли же, которые обозначаются этими
звуками, я не мог воспринять ни одним своим телесным чувством и нигде не
мог увидеть, кроме как в своем уме; в памяти я спрятал не образы этих
мыслей, а сами мысли. Откуда они вошли в меня? пусть объяснит, кто может. Я
обхожу все двери моей плоти и не нахожу, через какую они могли проникнуть.
Глаза говорят: "если у них есть цвет, то возвестили о них мы". Уши говорят:
"если они звучат, то о них доложили мы". Ноздри говорят: "если они пахнут,
то они прошли через нас". Чувство вкуса говорит: "если у них нет вкуса, то
нечего меня и спрашивать". Осязание говорит: "если они бестелесны, то
нельзя их ощупать, а если нельзя ощупать, то не могу я о них и доложить".
Откуда же и каким путем вошли они и память мою? не знаю. Я усвоил эти
сведения, доверяясь не чужомугразуму, но, проверив собственным, признал
правильными и отдал ему как бы на хранение, чтобы взять по желанию. Они,
следовательно, были там и до того, как я их усвоил, но в памяти моей их не
было. Где же были они и почему, когда мне о них заговорили, я их узнал и
сказал: "это так, это правильно"? Единственное объяснение: они уже были в
моей памяти, но были словно запрятаны и засунуты в самых отдаленных ее
пещерах, так что, пожалуй, я и не смог бы о них подумать, если бы кто-то не
побудил меня их откопать.
XI.
18. Итак, мы находим следующее: познакомиться с тем, о чем мы узна°м не
через образы, доставляемые органами чувств, а без образов, через внутреннее
созерцание, представляющее нам созерцаемое в подлинном виде, - это значит
не что иное, как подумать и как бы собрать то, что содержала память
разбросанно и в беспорядке, и внимательно расставить спрятанное в ней, но
заброшенное и раскиданное, расставить так, чтобы оно находилось в самой
памяти как бы под рукой и легко появлялось при обычном усилии ума.
Сколько хранит моя память уже известного и, как я сказал, лежащего под
рукой, о чем говорится: "мы это изучили и знаем". Если я перестану в
течение малого промежутка времени перебирать в памяти эти сведения, они
вновь уйдут вглубь и словно соскользнут в укромные тайники. Их придется
опять как нечто новое извлекать мысленно оттуда - нигде в другом месте их
нет, - чтобы с ними познакомиться, вновь свести вместе, т. е. собрать как
что-то рассыпавшееся. Отсюда и слово cogitare. Cogo и cogito находятся
между собой в таком же соотношении, как agito, facio и factito. Ум овладел
таким глаголом, как собственно ему принадлежащим, потому что не где-то, а
именно в уме происходит процесс собирания, т. е. сведения вместе, а это и
называется в собственном смысле "обдумываньем".
XII.
19. В памяти содержатся также бесчисленные соотношения и законы, касающиеся
чисел и пространственных величин; их не могло сообщить нам ни одно телесное
чувство, ибо они не имеют ни цвета, ни запаха, ни вкуса, не издают звуков и
не могут быть ощупаны. Я слышу звук слов, которыми их обозначают, о них
рассуждая, но слова эти одно, а предмет рассуждений - совсем другое. Слова
звучат иначе по-гречески, иначе по-латыни, самый же предмет существует
независимо от греческого, латинского и любого другого языка.
Я видел линии, проведенные рукой мастеров, иногда настолько тонкие, что они
походили на паутину, но линии в моей памяти это нечто иное, это не образы
тех, о которых мне сообщило телесное зрение; их знаешь, не связывая в
мыслях ни с каким телом, и узнаешь, уйдя в себя. Я узнал с помощью всех
телесных чувств числа, которые мы называем, считая предметы; но числа,
которыми исчисляем, это. совсем другое; они не суть образы первых и потому
существуют действительно. Пусть посмеется над моими словами тот, кто этого
не видит, а я пожалею его за этот смех.
XIII.
20. Вс° это я держу в памяти, и как этому выучился, держу в памяти.
Множество ошибочнейщих возражений на это я слышал и держу их в памяти, и
хотя они ошибочны, но то, что я их запомнил, в этом я не ошибаюсь. Я провел
границу между правильным и ошибочными противоречиями правильному. И это я
помню, но вижу теперь, что провести эту границу - одно, а помнить, что я
часто ее проводил, часто об этом размышляя, - это другое. Итак, с одной
стороны, я помню, что часто приходили мне в голову эти соображения, с
другой же, то, что я сейчас различаю и понимаю, я складываю в памяти, чтобы
потом вспомнить о том, что сегодня я это понимал. И я помню, что я помнил,
и если потом вспомню, что мог сегодня это припомнить, то вспомню об этом,
конечно, пользуясь силой моей памяти.
XIV.
21. И мои душевные состояния хранит та же память, только не в том виде, в
каком их когда-то переживала душа, а в другом, совсем разном и
соответствующем силе памяти. Я вспоминаю, не радуясь сейчас, что когда-то
радовался; привожу на память прошлую печаль, сейчас не печалясь; не
испытывая страха, представляю себе, как некегда боялся, и бесстрастно
припоминаю свою былую страсть. Бывает и наоборот: бывшую печаль вспоминаю я
радостно, а радость - с печалью. Нечего было бы удивляться, если бы речь
шла о теле, но ведь душа - одно, а тело - другое. Если я весело вспоминаю о
прошедшей телесной боли, это не так удивительно. Но ведь память и есть
душа, ум; когда мы даем какое-либо поручение, которое следует держать в
памяти, мы говорим: "смотри, держи это в уме"; забыв, говорим: "не было в
уме"; "из ума вон" - мы, следовательно, называем память душой, умом, а раз
это так, то что же это такое? Когда я, радуясь, вспоминаю свою прошлую
печаль, в душе моей живет радость, а в памяти печаль: душа радуется, оттого
что в ней радость, память же оттого, что в ней печаль, не опечалена. Или
память не имеет отношения к душе? Кто осмелился бы это сказать! Нет, память
это как бы желудок души, а радость и печаль - это пища, сладкая и горькая:
вверенные памяти, они как бы переправлены в желудок, где могут лежать, но
сохранить вкус не могут. Это уподобление может показаться смешным, но
некоторое сходство тут есть.
22. И вот из памяти своей извлекаю я сведения о четырех чувствах, волнующих
душу: это страсть, радость, страх и печаль. Все мои рассуждения о них,
деления каждого на виды, соответствующие его роду, и определения их, - вс°,
что об этом можно сказать, я нахожу в памяти и оттуда извлекаю, причем ни
одно из этих волнующих чувств при воспоминании о нем меня волновать не
будет. Еще до того, как я стал вспоминать их и вновь пересматривать, они
были в памяти, потому и можно было их извлечь воспоминанием. Может быть,
как пища поднимается из желудка при жвачке, так и воспоминание поднимает
эти чувства из памяти. Почему же рассуждающий о них, т. е. их вспоминающий,
не чувствует сладкого привеса радости или горького привкуса печали? Не в
том ли несходство, что нет полного сходства? Кто бы по доброй воле стал
говорить об этих чувствах, если бы всякий раз при упоминании печали или
страха нам приходилось грустить или бояться? И, однако, мы не могли бы
говорить о них, не найди мы в памяти своей не только их названий,
соответствующих образам, запечатленным телесными чувствами, но и знакомства
|
