 |
 |
Исповедь
Автор "Августин"
Размер 518017 Байт
Страница 30 из 44
|
 |
с этими самыми чувствами, которое мы не, могли получить ни через одни
телесные двери. Душа, по опыту знакомая со своими страстями, передала это
знание памяти, или сама память удержала его без всякой передачи.
XV.
23. С помощью образов или без них? Кто скажет! Я говорю о камне, говорю о
солнце; я не воспринимаю их сейчас своими чувствами, но образа их, конечно,
тут, в моей памяти. Я называю телесную боль - а ее у меня нет, ничто ведь
не болит. Если бы, однако, образ ее не присутствовал в моей памяти, я не
знал бы, что мне сказать, и не сумел бы, рассуждая, провести границу между
ней и наслаждением. Я говорю о телесном здоровье, будучи здоров телом,
качеством этим я обладаю, но если бы образ его не находился в моей памяти,
я никак не мог бы припомнить, что значит это слово. И больные не понимали
бы значения слова "здоровье", если бы образ его не был удержан памятью,
хотя самого здоровья у них и нет.
Я называю числа, с помощью которых мы ведем счет, - вот они в памяти моей:
не образы их, а они сами. Я называю образ солнца - и он находится в моей
памяти; я вспоминаю не образ образа, а рамый образ, который и предстает при
воспоминании о нем. Я говорю "память" и понимаю, о чем говорю. А где могу я
узнать о ней, как не в самой памяти? Неужели и она видит себя с помощью
образа, а не непосредственно?
XVI.
24. Далее: когда я произношу "забывчивость", я также знаю, о чем говорю, но
откуда мог бы я знать, что это такое, если бы об этом не помнил? Я ведь
говорю не о названии, а о том, что это название обозначает; если бы я это
забыл, то я не в силах был бы понять смысл самого названия. Когда я
вспоминаю о памяти, то тут в наличии сама память, непосредственно
действующая, но когда я вспоминаю о забывчивости, то тут в наличии и память
и забывчивость: память, которой я вспоминаю, и забывчивость, о которой я
вспоминаю. Но что такое забывчивость, как не утеря памяти? Каким же образом
могу я вспомнить то, при наличии чего я вообще не могу помнить? Но если мы
удерживаем в памяти то, о чем вспоминаем, то, не помни мы, что такое
забывчивость, мы никак не могли бы, услышав это слово, понять его смысл; о
забывчивости, следовательно, помнит память: наличие ее необходимо, чтобы не
забывать, и в то же время при наличии ее мы забываем. Не следует ли из
этого, что не сама забывчивость присутствует в памяти, когда мы о ней
вспоминаем, а только ее образ, ибо, присутствуй она сама, она заставила бы
нас не вспомнить, а забыть. Кто сможет это исследовать? Кто поймет, как это
происходит?
25. Да, Господи, я работаю над этим и работаю над самим собой: я стал сам
для себя землей, требующей тяжкого труда и обильного пота. Мы исследуем
сейчас не небесные пространства, измеряем не расстояния между звездами,
спрашиваем не о том, почему земля находится в равновесии: вот я, помнящий
себя, я, душа. Неудивительно, если то, что вне меня, находится от меня
далеко, но что же ближе ко мне, чем я сам? И вот я не могу понять силы моей
памяти, а ведь без нее я не мог бы назвать самого себя. Что же мне сказать,
если я уверен, что помню свою забывчивость? Скажу, что в памяти моей нет
того, о чем я помню? Скажу, что забывчивость находится в памяти моей, чтобы
я не забывал? Оба предположения совершенно нелепы. А третье? Могу ли я
сказать, что при воспоминании моем о забывчивости, не она сама, а только
образ ее удержан моей памятью? Могу ли я это сказать, если всякий раз,
когда образ чего-то запечатлевается в памяти, необходимо, чтобы это
"что-то" существовало раньше, чем запечатлеется его образ. Так, я помню
Карфаген, все места, где я бывал; лица людей, которых видел; то, о чем
сообщали мне другие чувства, свое телесное здоровье или боль. Когда вс° это
было налицо, память схватила их образы, которые я могу разглядывать - они
всегда тут - и перебирать в уме, вспоминая отсутствующее. Если память
удерживает не самое забывчивость, а только образ ее, то, чтобы ухватить
этот образ, требуется наличие самой забывчивости. А если она наличествует,
то как записала она в памяти свой образ? Ведь даже то, что там уже
начертано, уничтожается присутствием забывчивости. И вс°-таки каким-то
образом - хотя это непонятно и необъяснимо - я твердо знаю, что я помню о
своей забывчивости, которая погребает то, что мы помним.
XVII.
26. Велика сила памяти; не знаю, Господи, что-то внушающее ужас есть в
многообразии ее бесчисленных глубин. И это моя душа, это я сам. Что же я
такое, Боже мой? Какова природа моя? Жизнь пестрая, многообразная,
бесконечной неизмеримости!
Широки поля моей памяти, ее бесчисленные пещеры и ущелья полны
неисчислимого, бесчисленного разнообразия: вот образы всяких тел, вот
подлинники, с которыми знакомят нас науки, вот какие-то отметины и заметки,
оставленные душевными состояниями, - хотя душа их сейчас и не переживает,
но они хранятся в памяти, ибо в памяти есть вс°, что только было в душе. Я
пробегаю и проношусь повсюду, проникаю даже вглубь, насколько могу, - и
нигде нет предела; такова сила памяти, такова сила жизни в человеке,
живущем для смерти. Что же делать мне, Боже мой, истинная Жизнь моя?
Пренебрегу этой силой моей, которая называется памятью, пренебрегу ею,
чтобы устремиться к Тебе, сладостный Свет мой. Что скажешь Ты мне? Я
поднимаюсь к Тебе душой своей - Ты пребываешь ведь надо мной - и пренебрегу
этой силой, которая называется памятью; я хочу прикоснуться к Тебе там, где
Ты доступен прикосновению, прильнуть к Тебе там, где возможно прильнуть.
Память есть и у животных, и у птиц, иначе они не находили бы своих логовищ,
гнезд и мноного другого, им привычного; привыкнуть же они могли только
благодаря памяти. Я пренебрегу памятью, чтобы прикоснуться к Тому, Кто
отделил меня от четвероногих и сделал мудрее небесных птиц. Пренебрегу
памятью, чтобы найти Тебя. Где? Истинно добрый, верный и сладостный, где
найти Тебя? Если не найду Тебя в моей памяти, значит, я не помню Тебя. А
как же я найду Тебя, если я Тебя не помню?
XVIII.
27. Потеряла женщина драхму и разыскивала ее со светильником, если бы она
не помнила о ней, они бы не нашла ее. И откуда бы она знала, найдя ее, что
это та самая драхма, если бы она ее не помнила? Я помню, как я искал и
находил потерянное. Я знаю, что когда я что-нибудь искал и мне говорили:
"это не то?", "а это не то?", я до тех пор отвечал "нет", пока мне не
показывали то, что я искал. Если бы я не помнил, что это за предмет, я не
мог бы его найти, потому что не узнал бы его, хотя бы мне его и показали.
Так бывает всегда, когда мы ищем и находим что-то потерянное. Если какой-то
предмет случайно исчез из вида, но не из памяти (любой, воспринимаемый
зрением), то образ его сохраняется в памяти, и его ищут, пока он не
появится пер°д глазами. Найденное узнается по его образу, живущему в нас.
Мы не говорим, что нашли потерянное, если мы его не узнаем, а узнать мы не
можем, если не помним; исчезнувшее из вида сохранилось памятью.
XIX.
28. Что же? А когда сама память теряет что-то, как это случается, когда мы
забываем и силимся припомнить, то где производим мы наши поиски, как не в
самой памяти? И если случайно она показываем нам что-то другое, мы это
отбрасываем, пока не появится именно то, что мы ищем. А когда это
появилось, мы говорим "вот оно!". Мы не сказали бы так, не узнай мы
искомого, и мы не узнали бы его, если бы о нем не помнили. Мы о нем,
правда, забыли. Разве, однако, оно совсем выпало из памяти и нельзя по
удержанной части найти и другую? Разве память не чувствует, что она не
может целиком развернуть то, к чему она привыкла как к целому? Ущемленная в
привычном, словно охромев, не потребует ли она возвращения недостающего?
Если мы видим знакомого или думаем о нем и припоминаем его забытое имя, то
любое, пришедшее в голову, с этим человеком не свяжется, потому что нет
привычки мысленно объединять их. Отброшены будут все имена, пока не
появится то, на котором и успокоится память, пришедшая в равновесие от
привычного ей сведения. А где было это имя, как не в самой памяти? Если
даже нам напомнит его кто-то другой, оно, вс° равно, находилось там. Мы
ведь не принимаем его на веру, как нечто новое, но, вспоминая, только
подтверждаем сказанное нам. Если же это имя совершенно стерлось в памяти,
то тут не помогут никакие напоминания. Забыли мы его, однако, не до такой
степени, чтобы не помнить о том, что мы его забыли. Мы не могли бы искать
утерянного, если бы совершенно о нем забыли.
XX.
29. Как же искать мне Тебя, Господи? Когда я ищу Тебя, Боже мой, я ищу
счастливой жизни. Буду искать Тебя, чтобы жила душа моя! Душа моя живит
тело, а душу мою живишь Ты. Как же искать мне счастливую жизнь? Ее нет у
меня, пока я не могу сказать: "довольно! вот она". А тогда следует
рассказать, как я искал: по воспоминанию ли, - как человек, который ее
забыл, но о том, что забыл, хорошо помнит - по стремлению ли узнать ее,
неведомую: то ли я о ней никогда и не знал, то ли так о ней забыл, что и не
помню, что забыл. Но разве не все хотят счастливой жизни? Никого ведь нет,
кто бы не хотел ее! Где же о ней узнали, чтобы так ее хотеть? Где увидели,
чтобы полюбит? Не знаю, как, но мы ею, конечно, обладаем, по-разному,
правда; один счастлив тогда, когда уже живет счастливой жизнью; другие
счастливы надеждой на нее - последние счастливы в меньшей мере, чем те, кто
счастлив на самом деле, но вс° же им лучше, чем тем, кто и не живет
счастливой жизнью и не надеется на нее. И вс°-таки, не знай и они каким-то
образом о ней, они бы так не хотели быть счастливыми; а что они хотят, это
несомненно. Не знаю, каким образом они узнали о ней, и не знаю, какие у них
о ней сведения. Я и бьюсь над вопросом: если это воспоминание; то, значит,
мы все были когда-то счастливы (каждый в отдельности или в том человеке,
который первым согрешил и в котором мы все умираем, и от которого все
рождаемся в скорби, - об этом я сейчас не спрашиваю), - я спрашиваю, не
живет ли в нас воспоминание о счастливой жизни? Мы не любили бы ее, если бы
не знали. Мы слышали эти слова - и призна°мся, что мы все, все стремимся к
тому, что они обозначают; ведь не звук же слов доставляет нам удовольствие.
Когда грек услышит их по-латыни, они не доставят ему никакого удовольствия,
потому что он их не поймет, а нам доставят, как и ему, если их сказать
по-гречески: счастливая жизнь не связана ни с Грецией, ни с Римом, но к ней
жадно стремятся и греки, и римляне, и люди, говорящие на других языках.
Она, следовательно, известна всем, и если бы можно было разом спросить
всех: хотят ли они быть счастливы, все, не колеблясь, ответили бы, что
хотят. Этого не могло бы быть, если бы у всех не сохранилось воспоминания о
том, что обозначается словами "счастливая жизнь".
XXI.
30. Такое же, как у меня о Карфагене, который я видел? Нет. Счастливую
жизнь не увидишь глазом: это не тело. Такое же, как у нас о числах? Нет.
Человек, знающий числа, не стремится ими обладать; мы же, зная о счастливой
жизни и поэтому любя ее, хотим еще обладать ею и быть счастливы. Может
быть, так, как мы помним красноречие? Нет. Хотя, услышав это слово, и те,
кто вовсе не красноречив, - а тех, кто хочет стать красноречивым,
множество, - вспоминают, что такое красноречие. Из этого ясно, что они о
|
