 |
 |
Исповедь
Автор "Августин"
Размер 518017 Байт
Страница 5 из 44
|
 |
благий Господи, Ты, высшее благо и истинное благо мое; прекрасны были те
плоды, но не их желала жалкая душа моя. У меня в изобилии были лучшие: я
сорвал их только затем, чтобы украсть. Сорванное я бросил, отведав одной
неправды, которой радостно насладился. Если какой из этих плодов я и
положил себе в рот, то приправой к нему было преступление. Господи Боже
мой, я спрашиваю теперь, что доставляло мне удовольствие в этом воровстве?
В нем нет никакой привлекательности, не говоря уже о той, какая есть в
справедливости и благоразумии, какая есть в человеческом разуме, в памяти,
чувствах и полной сил жизни; нет красоты звезд, украшающих места свои;
красоты земли и моря, полных созданиями, сменяющими друг друга в рождении и
смерти; в нем нет даже той ущербной и мнимой привлекательности, которая
есть в обольщающем пороке.
13. И гордость ведь прикидывается высотой души, хотя Ты один возвышаешься
над всеми, Господи. Разве честолюбие не ищет почестей и славы? Но Тебя
одного надлежит почитать больше всех и славить вовеки. И жестокая власть
хочет внушить страх, - но кого следует бояться, кроме одного Бога? Что
можно вырвать или спрятать от Его власти? Когда, где, каким образом, с чьей
помощью? И нежность влюбленного ищет ответной любви, - но нет ничего нежнее
Твоего милосердия, и нет любви спасительнее, чем любовь к правде Твоей,
которая прекраснее и светлее всего в мире. И любознательность, по-видимому,
усердно ищет знания, - но Ты один обладаешь полнотой его. Даже невежество и
глупость прикрываются именами простоты и невинности, - но ведь ничего
нельзя найти проще Тебя. Что невиннее Тебя? - ведь злым на горе обращаются
собственные дела их. Лень представляется желанием покоя, - но только у
Господа верный покой. Роскошь хочет называться удовлетворенностью и
достатком. Ты - полнота и неиссякающее изобилие сладости, не знающей
ущерба. Расточительность принимает вид щедрости, - но ведь все блага в
избытке раздаешь Ты. Скупость хочет владеть многим; Ты владеешь всем.
Зависть ведет тяжбу за превосходство, - что превосходит Тебя? Гнев ищет
мести, - кто отомстит справедливее Тебя? Страх, боясь необычной и внезапной
беды, заранее старается обеспечить безопасность тому, что любит. Что для
Тебя необычно? Что внезапно? Кто сможет отнять от Тебя то, что Ты любишь? И
где, кроме Тебя, полная безопасность? Люди убиваются в печали, потеряв то,
чем наслаждалась их жадность, которая не хочет ничего терять, - но только
от Тебя нельзя ничего отнять.
14. Так блудит душа, отвратившаяся от Тебя и вне Тебя ищущая то, что найдет
чистым и беспримесным только вернувшись к Тебе. Все, кто удаляются от Тебя
и поднимаются против Тебя, уподобляются Тебе в искаженном виде. Но даже
таким уподоблением они свидетельствуют о том, что Ты Творец всего мира, и
поэтому уйти от Тебя вообще некуда. Итак, что же было мне мило в том
воровстве? И в чем искаженно и извращенно уподоблялся я Господу моему? Или
мне было приятно хотя бы обмануть закон, раз уж я не мог сокрушить его в
открытую, и я, как пленник, создавал себе .куцее подобие свободы,
безнаказанно занимаясь тем, что было запрещено, теша себя тенью и подобием
всемогущества? Вот раб, убегающий от господина своего и настигший тень. О
тлен, о ужас жизни, о глубина смерти! Может ли быть любезно то, что
запретно, и только потому, что оно запретно?
VII.
15. "Что воздам Господу" из того, что собрала память моя и перед чем не
устрашилась бы душа моя? Возлюблю Тебя, Господи, возблагодарю, исповедую
Имя Твое, ибо отпустил Ты мне столько злого и преступного! По милости Твоей
и по милосердию Твоему растопил Ты грехи мои, как лед. По милости Твоей Ты
не допустил меня совершить некоторых злодеяний, - а чего бы я не наделал,
я, бескорыстно любивший преступление? И я свидетельствую, что вс° отпущено
мне: и то зло, которое совершил я по своей воле, и то, которого не
совершил, руководимый Тобою. Кто из людей, раздумывая над своей немощью,
осмелится приписать свое целомудрие и невинность собственным силам и станет
меньше любить Тебя? - будто ему не нужно Твоего милосердия, по которому
отпускаешь Ты грехи обратившимся к Тебе? И пусть человек, которого Ты
призвал и который, последовав за голосом Твоим, избежал того, о чем он
прочтет в моих воспоминаниях и в моих признаниях, не смеется надо мною:
меня ведь, больного, вылечил Тот Врач, Который не дал ему захворать или,
вернее, не дал захворать так сильно. Пусть за это он возлюбит Тебя в такой
же мере, нет, даже больше. Ибо он увидит. Кто избавил меня от таких недугов
греха, и увидит, что это Тот же, благодаря Которому он не запутался в таких
же недугах греха.
VIII.
16. Что извлек я, несчастный, из того, вспоминая о чем, я сейчас краснею,
особенно из того воровства, в котором мне было мило само воровство и ничто
другое? Да и само по себе оно было ничто, а я от этого самого был еще более
жалок. И однако, насколько я помню мое тогдашнее состояние духа, я один не
совершил бы его; один я никак не совершил бы его. Следовательно, я любил
здесь еще сообщество тех, с кем воровал. Я любил, следовательно, кроме
воровства еще нечто, но и это нечто было ничем. Что же на самом деле? Кто
научит меня, кроме Того, Кто просвещает сердце мое и рассеивает тени его?
Зачем приходит мне в голову спрашивать, обсуждать и раздумывать? Ведь если
бы мне нравились те плоды, которые я украл, и мне хотелось бы ими наесться,
если бы мне достаточно было совершить это беззаконие ради собственного
наслаждения, то я мог бы действовать один. Нечего было разжигать зуд
собственного желания, расчесывая его о соучастников. Наслаждение, однако,
было для меня не в тех плодах; оно было в самом преступлении и создавалось
сообществом вместе грешивших.
IX.
17. Что это было за состояние души? Конечно, оно было очень гнусно, и горе
мне было, что я переживал его. Что же это, однако, было? "Кто понимает
преступления?" Мы смеялись, словно от щекотки по сердцу, потому что
обманывали тех, кто и не подумал бы, что мы можем воровать, и горячо этому
бы воспротивился. Почему же я наслаждался тем, что действовал не один?
Потому ли, что наедине человек не легко смеется? Не легко, это верно, и
однако, иногда смех овладевает людьми в полном одиночестве, когда никого
другого нет, если им представится или вспомнится что-нибудь очень смешное.
А я один не сделал бы этого, никак не сделал бы один. Вот, Господи, перед
Тобой живо припоминаю я состояние свое. Один бы я не совершил этого
воровства, в котором мне нравилось не украденное, а само воровство; одному
воровать мне бы не понравилось, я бы не стал воровать. О, вражеская дружба,
неуловимый разврат ума, жажда вредить на смех и в забаву! Стремление к
чужому убытку без погони за собственной выгодой, без всякой жажды
отомстить, а просто потому, что говорят: "пойдем, сделаем", и стыдно не
быть бесстыдным.
Х.
18: Кто разберется в этих запутанных извивах? Они гадки: я не хочу
останавливаться на них, не хочу их видеть. Я хочу Тебя, Справедливость и
Невинность, прекрасная честным Светом Своим, насыщающая без пресыщения. У
Тебя великий покой и жизнь безмятежная. Кто входит в Тебя, входит в
"радость господина своего'^ и не убоится, и будет жить счастливо в полноте
блага. Я в юности отпал от Тебя, Господи, я скитался вдали от твердыни
Твоей и сам стал для себя областью нищеты.
Книга 7
ОглавлениеКнига 1Книга 2Книга 3Книга 4Книга 5Глава 6Книга 7Книга 8Книга
9Книга 10Книга 11Книга 12Книга 13
Книга третья
I.
1. Я прибыл в Карфаген; кругом меня котлом кипела позорная любовь. Я еще не
.любил и любил любить и в тайной нужде своей ненавидел себя за то, что еще
не так нуждаюсь. Я искал, что бы мне полюбить, любя любовь: я ненавидел
спокойствие и дорогу без ловушек. Внутри у меня был голод по внутренней
пище, по Тебе Самом, Боже мой, но не этим голодом я томился, у меня не было
желания нетленной пищи не потому, что я был сыт ею: чем больше я голодал,
тем больше ею брезгал. Поэтому не было здоровья в душе моей: вся в язвах,
бросилась она во внешнее, жадно стремясь почесаться, жалкая, о существа
чувственные. Но если бы в них не было души, их, конечно, нельзя было бы
полюбить. Любить и быть любимым мне сладостнее, если я мог овладеть
возлюбленной. Я мутил источник дружбы грязью похоти; я туманил ее блеск
адским дыханием желания. Гадкий и бесчестный, в безмерной суетности своей я
жадно хотел быть изысканным и светским. Я ринулся в любовь, я жаждал ей
отдаться. Боже мой милостивый, какой желчью поливал Ты мне, в благости
Твоей, эту сладость. Я был любим, я тайком пробирался в тюрьму наслаждения,
весело надевал на себя путы горестей, чтобы секли меня своими раскаленными
железными розгами ревность, подозрения, страхи, гнев и ссоры.
II.
2. Меня увлекали театральные Зрелища, они были полны изображениями моих
несчастий и служили разжигой моему огню. Почему человек хочет печалиться
при виде горестных и трагических событий, испытать которые он сам отнюдь не
желает? И тем не менее он, как зритель, хочет испытывать печаль, и сама эта
печаль для него наслаждение. Удивительное безумие! Человек тем больше
волнуется в театре, чем меньше он сам застрахован от подобных переживаний,
но когда он мучится сам за себя, это называется обычно страданием; когда
мучится вместе с другими - состраданием. Но как можно сострадать вымыслам
на сцене? Слушателя ведь не зовут на помощь; его приглашают только
печалиться, и он тем благосклоннее к автору этих вымыслов, чем больше
печалится. И если старинные или вымышленные бедствия представлены так, что
зритель не испытывает печали, то он уходит, зевая и бранясь; если же его
заставили печалиться, то он сидит, поглощенный зрелищем, и радуется.
3. Слезы, следовательно, и печали любезны? Каждый человек, конечно, хочет
радоваться. Страдать никому не хочется, но хочется быть сострадательным, а
так как нельзя сострадать, не печалясь, то не это ли и есть единственная
причина, почему печаль любезна? Сострадание вытекает из источника дружбы.
Но куда он идет? Куда течет? Зачем впадает он в поток кипящей смолы, в
свирепый водоворот черных страстей, где сам, по собственному выбору,
меняется, утрачивает свою небесную ясность, забывает о ней. Итак, прочь
сострадание? Ни в коем случае! да будут печали иногда любезны. Берегись,
однако, скверны, душа моя, ты, находящаяся под покровом Бога отцов наших,
достохвального и превозносимого во все века; берегись скверны. И теперь я
доступен состраданию, но тогда, в театре, я радовался вместе с влюбленными,
когда они наслаждались в позоре, хотя вс° это было только вымыслом и
театральной игрой. Когда же они теряли друг друга, я огорчался вместе с
ними, как бы сострадая им, и в обоих случаях наслаждался, однако. Теперь я
больше жалею человека, радующегося на позор себе, чем того, кто вообразил,
что жестоко страдает, лишившись губительного наслаждения и утратив жалкое
счастье. Это, конечно, настоящее сострадание, но при нем печаль не
доставляет удовольствия. Хотя человека, опечаленного чужим несчастьем,
одобряют за эту службу любви, но, по-настоящему милосердный, он предпочел
бы не иметь причины для своей печали. Если существует зложелательная
благожелательность - что невозможно, - тогда и человек, исполненный
искреннего и настоящего сострадания, мог бы пожелать, чтобы были
страдальцы, которым бы он сострадал. Бывает, следовательно, скорбь,
заслуживающая одобрения; нет ни одной заслуживающей любви. Господи Боже,
любящий души, Твое сострадание неизмеримо чище нашего и неизменнее именно
потому, что никакая печаль не может уязвить Тебя. "А кто способен к этому"?
4. Но я тогда, несчастный, любил печалиться и искал поводов для печали:
игра актера, изображавшего на подмостках чужое, вымышленное горе, больше
мне нравилась и сильнее меня захватывала, если вызывала слезы. Что же
удивительного, если я, несчастная овца, отбившаяся от Твоего стада, не
терпевшая охраны Твоей, опаршивел мерзкой паршой? Потому-то и была мила мне
печаль, - не та, которая проникает до глубины души: мне ведь не нравилось
|
