 |
 |
Исповедь
Автор "Августин"
Размер 518017 Байт
Страница 8 из 44
|
 |
борьбе ради венков из травы, там увлекался бессмысленными зрелищами и
безудержным разгулом; тут, стремясь очиститься от этой грязи, подносил Так
называемым святым и избранным пищу, из которой они в собственном брюхе
мастерили ангелов и богов для нашего освобождения. И я был ревностным
последователем всего этого и соответственно действовал с друзьями своими,
совместно со мною и через меня обманутыми.
Пусть смеются надо мной гордецы, которых Ты еще не поверг ниц и не поразил
ради спасения их. Боже мой: я вс° равно исповедую позор мой во славу Твою.
Позволь мне, молю Тебя, дай покружить сейчас памятью по всем кружным
дорогам заблуждения моего, исхоженный мною, и "принести Тебе жертву хвалы"
Что я без Тебя, как не вожак себе в пропасть? Что я такое, когда мне
хорошо, как не младенец, сосущий молоко Твое и питающийся "Тобой - пищей,
пребывающей вовек"? И что такое человек, любой человек, раз он человек?
Пусть же смеются над нами сильные и могущественные; мы же, нищие и убогие,
да исповедуемся перед Тобой.
II.
2. В эти годы я преподавал риторику и, побежденный жадностью, продавал
победоносную болтливость. Я предпочитал, Ты знаешь это, Господи, иметь
хороших учеников, в том значении слова, в котором к ним прилагается
"хороший", и бесхитростно учил их хитростям не затем, чтобы они губили
невинного, но чтобы порой вызволяли виновного. Боже, Ты видел издали, что я
едва держался на ногах на этой скользкой дороге, и в клубах дыма чуть
мерцала честность моя, с которой, во время учительства своего, обучал я
любящих суету и ищущих обмана, я, сам их союзник и товарищ.
В эти годы я жил с одной женщиной, но не в союзе, который зовется законным:
я выследил ее в моих безрассудных любовных скитаниях. Все-таки она была
одна, и я сохранял верность даже этому ложу. Тут я на собственном опыте мог
убедиться, какая разница существует между спокойным брачным союзом,
заключенным только ради деторождения, и страстной любовной связью, при
которой даже дитя рождается против желания, хотя, родившись, и заставляет
себя любить.
3. Вспоминаю еще, что однажды я решил выступить на состязании драматических
поэтов. Какой-то гаруспик поручил спросить меня, сколько я заплачу ему за
победу, и я ответил, что это мерзкое колдовство мне ненавистно и
отвратительно, и что еслй бы меня ожидал даже венец из нетленного золота,
то я не позволю ради своей победы убить муху. А он как раз и собирался
убить и принести в жертву животных, рассчитывая, по-видимо этими почестями
склонить ко мне демонов. Я отверг это зло потому, что чтил святость Твою,
Боже сердца моего. Я не умел ведь любить Тебя; только в телесной славе умел
я представить Тебя. Душа, вздыхающая по таким выдумкам, разве "не
распутничает вдали от Тебя?", она верит лжи и "питает ветры". Я, конечно,
не хотел, чтобы за меня приносили жертву демонам, которым я сам проиносил
себя в жертву своим суеверием. И что значит "питать ветры", как не питать
этих духов, то есть свои заблуждениями услаждать их и быть им потехой?
III.
4. Продолжал я советоваться и с этими проходимцами ( называют
"математиками"), ссылаясь на то, что они не приносят никаких жертв и не
обращаются ни к одному духу с молитвами о своих предсказаниях. Тем не менее
христианское, настоящее благочестие отвергает и вполне последовательно
осуждает их деятельность.
Хорошо исповедоваться Тебе, Господи, и говорить: "Смилуйся надо мною,
излечи душу мою, потому что я согрешил перед Тобою", хорошо не
злоупотреблять снисхождением Твоим, позволяя себе грешить, и помнить слово
Господне: "Вот ты здоров, не греши больше, чтобы не случилось с тобой чего
хуже". Эт спасительное наставление они ведь пытаются целиком уничтожить,
говоря: "Небом суждено тебе неизбежно согрешить", или "Это сделали Венера
или Сатурн, или Марс". Следовательно если на человеке, на этой плоти,
крови, на гордой трухе, виш нет, то винить следует Творца и Устроителя неба
и светил. А кто же это, как не Ты, Господь наш, сладостный исток
справедливости, который "воздаешь каждому по делам его и сердца
сокрушенного и смиренного не презираешь"
5. Жил в это время человек острого ума, очень опытный и известный в своем
деле врач, который, в качестве проконсула, своею рукою возложил в том
состязании венец победителя на мою больную голову; тут он врачом не
оказался. В такой болезни целитель Ты, Который "противишься гордым и
смиренным даешь благодать". И разве не Ты помог мне через этого старика?
разве Ты оставил лечить душу мою? Я ближе познакомился с ним и стал его
прилежным и постоянным собеседником (речь его, оживленная мыслью, была
безыскусственной, но приятной и важной). Узнав из разговора со мной, что я
увлекаюсь книгами астрологов, он, с отеческой лаской, стал уговаривать меня
бросить их и не тратить зря на эти пустяки трудов и забот, нужных для
полезного дела. Он рассказал мне, что он настолько изучил эту науку, что в
юности хотел сделать ее своим насущным занятием; раз он понял Гиппократа,
то уж, конечно, смог понять и эти книги. Впоследствии, однако, он их бросил
ц занялся медициной единственно потому, что ясно увидел их совершенную
лживость; человек порядочный, он не захотел зарабатывать свой хлеб обманом.
"У тебя, - добавил он, - есть твоя риторика, которой ты можешь жить; этой
же ложью ты занимаешься по доброй воле, а не по нужде, и должен верить мне
тем более, что я постарался изучить ее в совершенстве, желая ее сделать
единственным источником заработка". Я спросил у него, по какой же причине
многие их предсказания оказываются верны, и он ответил, как мог, а именно,
что это делается силой случая, всегда и всюду действующего в природе. Если
человеку, который гадает по книге поэта, занятого только своей темой и
ставящего себе свои цели, часто выпадает стих, изумительно соответствующий
его делу, то можно ли удивляться, если человеческая душа, по какому-то
побуждению свыше, не отдавая себе отчета в том, что с ней происходит,
изречет вовсе не по науке, а чисто случайно то, что согласуется с делами и
обстоятельствами вопрошающего.
6. И тут Ты позаботился обо мне, действуя в нем и через него. В памяти моей
Ты оставил набросок того, что впоследствии я должен был искать уже сам.
Тогда же ни он, ни мой дорогой Небридий, юноша и очень хороший и очень
чистый, смеявшийся над предсказаниями такого рода, не могли убедить меня от
них отказаться. На меня больше действовал авторитет авторов этих книг, и в
своих поисках я не нашел еще ни одного верного доказательства, которое
недвусмысленно выявило бы, что верные ответы на заданные вопросы
продиктованы судьбой или случайностью, а не наукой о наблюдении за звездами.
IV.
7. В эти годы, когда я только что начал преподавать в своем родном городе,
я завел себе друга, которого общность наших вкусов делала мне очень
дорогим. Был он мне ровесником и находился в том же цвету цветущей юности.
Мальчиками мы росли вместе; вместе ходили в школу и вместе играли. Тогда мы
еще не были так дружны; хотя и впоследствии тут не было истинной дружбы,
потому что истинной она бывает только в том случае, если Ты скрепляешь ее
между людьми, привязавшимися друг к другу "любовью, излившейся в сердца
наши Духом Святым, Который дан нам". Тем не менее, созревшая в горячем
увлечении одним и тем же, была она мне чрезвычайно сладостна. Я уклонил его
от истинной веры, - у него, юноши, она не была глубокой и настоящей, - к
тем гибельным и суеверным сказкам, которые заставляли мать мою плакать надо
мною. Вместе с моей заблудилась и его душа, а моя не могла уже обходиться
без него.
И вот Ты, по пятам настигающих тех, кто бежит от Тебя, Бог отмщения и
источник милосердия, обращающий нас к себе дивными способами, вот Ты взял
его из этой жизни, когда едва исполнился год нашей дружбе, бывшей для меня
сладостнее всего, что было сладостного в тогдашней моей жизни.
8. Может ли один человек "исчислить хвалы Твои" за благодеяния Твои ему
одному? Что сделал Ты тогда. Боже мой? как неисследима "бездна судеб
Твоих". Страдая лихорадкой, он долго лежал без памяти, в смертном поту. Так
как в его выздоровлении отчаялись, то его окрестили в бессознательном
состоянии. Я не обратил на это внимания, рассчитывая, что в душе его скорее
удержится то, что он узнал от меня, чем то, что делали с его
бессознательным телом. Случилось, однако, совсем по-иному. Он поправился и
выздоровел, и как только я смог говорить с ним (а смог я сейчас же, как
смог и он, потому что я не отходил от него, и мы не могли оторваться друг
от друга), я начал было насмехаться над крещением, которое он принял вовсе
без сознания и без памяти. Он уже знал, что он его принял. Я рассчитывал,
что и он посмеется вместе со мной, но он отшатнулся от меня в ужасе, как от
врага, и с удивительной и внезапной независимостью сказал мне, что если я
хочу быть ему другом, то не должен никогда говорить ему таких слов. Я,
пораженный и смущенный, решил отложить свой натиск до тех пор, пока он
оправится и сможет, вполне выздоровев, разговаривать со мной о чем угодно.
Но через несколько дней, в мое отсутствие, он опять заболел лихорадкой и
умер, отнятый у меня, безумного, чтобы жить у Тебя на утешение мне.
9. Какою печалью омрачилось сердце мое! куда бы я ни посмотрел, всюду была
смерть. Родной город стал для меня камерой пыток, отцовский дом - обителью
беспросветного горя; вс°, чем мы жили с ним сообща, без него превратилось в
лютую муку. Повсюду искали его глаза мои, и его не было. Я возненавидел
вс°, потому что нигде его нет, и никто уже не мог мне сказать: "Вот он
придет", как говорили об отсутствующем, когда он был жив. Стал я сам для
себя великой загадкой и спрашивал душу свою, почему она печальна и почему
так смущает меня, и не знала она, что ответить мне. И если я говорил
"надейся на Бога", она справедливо не слушалась менй, потому что человек,
которого я так любил и потерял, был подлиннее и лучше, чем призрак, на
которого ей ведено было надеяться. Только плач был мне сладостен, и он
наследовал другу моему в усладе души моей.
V.
10. Теперь, Господи, это уже прошло, и время залечило мою рану. Можно ли
мне услышать от Тебя, Который есть Истина, можно ли преклонить ухо моего
сердца к устам Твоим и узнать от Тебя, почему плач сладок несчастным? Разве
Ты, хотя и всюду присутствуя, отбрасываешь прочь от себя наше несчастье? Ты
пребываешь в Себе; мы кружимся в житейских испытаниях. И, однако, если бы
плач наш не доходил до ушей Твоих, ничего не осталось бы от надежды нашей.
Почему с жизненной горечи срываем мы сладкий плод стенания и плач, вздохи и
жалобы?
Или сладко то, что мы надеемся быть услышаны Тобою? Это верно в отношении
молитв, которые дышат желанием дойти до Тйбя. Но в печали об утере и в той
скорби, которая окутывала меня? Я ведь не надеялся, что он оживет, и не
этого просил своими слезами; я только горевал и плакал, потерян я был и
несчастен: потерял я радость свою. Или плач, горестный сам по себе,
услаждает нас, пресытившихся тем, чем мы когда-то наслаждались и что теперь
внушает нам отвращение?
VI.
11. Зачем, однако, я говорю это? Сейчас время не спрашивать, а
исповедоваться Тебе. Я был несчастен, и несчастна всякая душа, скованная
любовью к тому, что смертно: она разрывается, теряя, и тогда понимает, в
чем ее несчастье, которым несчастна была еще и до потери своей.
Таково было состояние мое в то время; я горько плакал и находил успокоение
в этой горечи. Так несчастен я был, и дороже моего друга оказалась для меня
|
